Фандом: Fullmetal Alchemist. Кимбли смог выбраться из Бездны.
Добавить в моё избранное
57 мин, 0 сек 10999
Оливия милостиво позволила матери и брату крепко обнять себя, кивнула отцу, сухо ответила на вопросы младшей сестры, которая тут же по детской привычке в знак приветствия восторженно повисла на её генеральском ремне, и в какой-то момент чуточку пожалела, что приехала в это шумное разворошенное аристократическое гнездо, где уж что-что, а высказаться кому-нибудь будет делом невероятно трудным. Хотя бы оттого, что придётся поминутно одёргивать себя, дабы самым неприличным образом не расхохотаться, как какой-нибудь разбитной солдат.
Ужин с семьёй задался молчаливый, без обычной болтовни и расспросов; даже Катрин, кажется, понимала тяжесть дум сестры и вела себя непривычно тихо, складных лягушек из салфеток не делала и в тарелки не подбрасывала.
А вечером, сбежав ото всех в комнатку, что некогда принадлежала ей самой, Оливия долго сидела в одиночестве на сложенном диване, рассеянно смотрела из-под упавших на лицо спутавшихся волос, как танцевал в свете уличного фонаря крупный звёздчатый снег, и думала, размеренно раскладывая в голове всё произошедшее в собственной жизни.
Две стороны одной жизни. Сорок лет за далеко не хрупкими женскими плечами — щит для страны, для своих людей, сильная и действенная армия, крепкая оборона, залог мира для нескольких десятков тысяч мирных жизней. Заслуженный и честный авторитет, имя, перед которым становятся во фрунт. Сильная, смелая, яростная, вся — как закалённая сталь. Есть чем гордиться. Но другое…
И отчего-то подумалось: а ведь могло бы статься так, что вместе с этим всем могло быть ещё и счастье чуточку проще, не случись в какую-то минуту разворот почти вокруг себя — когда он только случился-то… Подумать только, ведь у неё, защитницы, воплощения севера, мог быть тот, на кого была бы возможность опереться в самый трудный час. У неё мог быть шанс на просто короткое счастье быть любимой безо всяких обещаний и слов. Припомнился маленький алхимик с волосами цвета скошенной пшеницы, совсем подросток с детским курносым носом и серьёзными глазами — ведь и у неё, молчаливо взявшей в сыновья весь народ, могли быть собственные дети, мог быть сын такого же возраста, как и тот порывисто-взъерошенный строгий мальчуган…
Оливия не сразу осознала, что сухо и надрывно плачет, спрятав лицо в ладони и опустив голову. Всё твердила себе перестать, безжалостно ругала себя, кляла сквозь зубы дурацкую минутную слабость — и понимала, что зря. Слёз у неё не осталось, она давно позабыла, когда плакала в последний раз, она разучилась давать волю смутному и больно-щемящему горю, и теперь судорожно вздрагивала плечами, на которых лежала судьба сотен, тысяч жизней тех, кто не подозревал о смятении, в котором пребывала уставшая, дышащая всем своим существом оттаявшая душа.
Только сейчас, дома, спрятавшись от родственников, от всего мира в натопленной комнате, Оливия сполна ощутила, насколько тяжела для женщины эта ноша.
Катрин, сидя в гостиной и бесцельно тыкая пальцем в пианинные чёрно-белые клавиши, забыв о позднем времени — приезд Оливии безнадёжно перепутал мысли в светловолосой головке, — почувствовала, что будто услышала плач, и, разувшись, чтоб не обратить на себя стуком каблучков внимание родителей, тихонько пробежала на этаж вверх, стараясь переступать через скрипучие ступеньки.
Добравшись до комнаты, девушка осторожно приоткрыла дверь и ошеломлённо замерла в узком прямоугольнике светлого проёма, смущённо поджимая то одну, то другую ногу: старшая сестра, гордая, несломленная, надменная королева крепости, которая никогда не позволяла себе быть слабой, сидела на краю застеленного дивана и тихо, надрывно плакала, ссутулившись и обхватив себя за широкие плечи.
— Оливер… — тихо позвала Катрин. — Что случилось?
Сестра невидяще посмотрела на неё через плечо.
— Уходи. Прибью.
Катрин, растерявшись и забыв о холоде, кинулась к лестнице.
Оливия вскоре задремала, привалившись к спинке неразложенного дивана, на котором спала прежде, лет двадцать, если не больше, назад, и не слышала сквозь успокоительно тёплый сон, как Катрин, осторожно переступая широкие половицы босыми ногами, вошла, таща в руках скомканный шерстяной плат, и заботливо накрыла её клетчатым одеялом. А потом прикрыла дверь.
Конец февраля 1921 года
Весна, чахлая и непродолжительная, быстро сменяющаяся настолько же коротким и слабовыраженным летом, подползала к горам всегда как-то неуклюже, словно стесняясь спросить законного разрешения и обходя боком эти владения снега, холода и вечной натянутой угрозы. Она никогда не была здесь ни красивой, ни — впрочем, это бывало, хоть и редко — особенно солнечной, и даже слабые доводы в виде быстро загибающейся под ночными заморозками травы мало помогали ей в попытках отвоевать законное место в ежегодном течении.
Состав, деловито стуча колёсами и переборками, шатаясь на стыках старых, давно не заменявшихся рельс, прокладывал свой путь по становящемуся золотистым от заката снегу к самой верхушке карты — северному городу, располагавшемуся в десятке миль от гор.
Ужин с семьёй задался молчаливый, без обычной болтовни и расспросов; даже Катрин, кажется, понимала тяжесть дум сестры и вела себя непривычно тихо, складных лягушек из салфеток не делала и в тарелки не подбрасывала.
А вечером, сбежав ото всех в комнатку, что некогда принадлежала ей самой, Оливия долго сидела в одиночестве на сложенном диване, рассеянно смотрела из-под упавших на лицо спутавшихся волос, как танцевал в свете уличного фонаря крупный звёздчатый снег, и думала, размеренно раскладывая в голове всё произошедшее в собственной жизни.
Две стороны одной жизни. Сорок лет за далеко не хрупкими женскими плечами — щит для страны, для своих людей, сильная и действенная армия, крепкая оборона, залог мира для нескольких десятков тысяч мирных жизней. Заслуженный и честный авторитет, имя, перед которым становятся во фрунт. Сильная, смелая, яростная, вся — как закалённая сталь. Есть чем гордиться. Но другое…
И отчего-то подумалось: а ведь могло бы статься так, что вместе с этим всем могло быть ещё и счастье чуточку проще, не случись в какую-то минуту разворот почти вокруг себя — когда он только случился-то… Подумать только, ведь у неё, защитницы, воплощения севера, мог быть тот, на кого была бы возможность опереться в самый трудный час. У неё мог быть шанс на просто короткое счастье быть любимой безо всяких обещаний и слов. Припомнился маленький алхимик с волосами цвета скошенной пшеницы, совсем подросток с детским курносым носом и серьёзными глазами — ведь и у неё, молчаливо взявшей в сыновья весь народ, могли быть собственные дети, мог быть сын такого же возраста, как и тот порывисто-взъерошенный строгий мальчуган…
Оливия не сразу осознала, что сухо и надрывно плачет, спрятав лицо в ладони и опустив голову. Всё твердила себе перестать, безжалостно ругала себя, кляла сквозь зубы дурацкую минутную слабость — и понимала, что зря. Слёз у неё не осталось, она давно позабыла, когда плакала в последний раз, она разучилась давать волю смутному и больно-щемящему горю, и теперь судорожно вздрагивала плечами, на которых лежала судьба сотен, тысяч жизней тех, кто не подозревал о смятении, в котором пребывала уставшая, дышащая всем своим существом оттаявшая душа.
Только сейчас, дома, спрятавшись от родственников, от всего мира в натопленной комнате, Оливия сполна ощутила, насколько тяжела для женщины эта ноша.
Катрин, сидя в гостиной и бесцельно тыкая пальцем в пианинные чёрно-белые клавиши, забыв о позднем времени — приезд Оливии безнадёжно перепутал мысли в светловолосой головке, — почувствовала, что будто услышала плач, и, разувшись, чтоб не обратить на себя стуком каблучков внимание родителей, тихонько пробежала на этаж вверх, стараясь переступать через скрипучие ступеньки.
Добравшись до комнаты, девушка осторожно приоткрыла дверь и ошеломлённо замерла в узком прямоугольнике светлого проёма, смущённо поджимая то одну, то другую ногу: старшая сестра, гордая, несломленная, надменная королева крепости, которая никогда не позволяла себе быть слабой, сидела на краю застеленного дивана и тихо, надрывно плакала, ссутулившись и обхватив себя за широкие плечи.
— Оливер… — тихо позвала Катрин. — Что случилось?
Сестра невидяще посмотрела на неё через плечо.
— Уходи. Прибью.
Катрин, растерявшись и забыв о холоде, кинулась к лестнице.
Оливия вскоре задремала, привалившись к спинке неразложенного дивана, на котором спала прежде, лет двадцать, если не больше, назад, и не слышала сквозь успокоительно тёплый сон, как Катрин, осторожно переступая широкие половицы босыми ногами, вошла, таща в руках скомканный шерстяной плат, и заботливо накрыла её клетчатым одеялом. А потом прикрыла дверь.
Конец февраля 1921 года
Весна, чахлая и непродолжительная, быстро сменяющаяся настолько же коротким и слабовыраженным летом, подползала к горам всегда как-то неуклюже, словно стесняясь спросить законного разрешения и обходя боком эти владения снега, холода и вечной натянутой угрозы. Она никогда не была здесь ни красивой, ни — впрочем, это бывало, хоть и редко — особенно солнечной, и даже слабые доводы в виде быстро загибающейся под ночными заморозками травы мало помогали ей в попытках отвоевать законное место в ежегодном течении.
Состав, деловито стуча колёсами и переборками, шатаясь на стыках старых, давно не заменявшихся рельс, прокладывал свой путь по становящемуся золотистым от заката снегу к самой верхушке карты — северному городу, располагавшемуся в десятке миль от гор.
Страница 8 из 17
