Фандом: Ориджиналы. Костя одним широким шагом оказался рядом с закрытой кабинкой. Резко распахнул дверь, срывая хлипкий замок, и удостоверился, что фантазия дорисовала ему все правильно. На крышке унитаза сидел Русаков и держал во рту мужской член, а второй «посетитель» кабинки со спущенными штанами направил телефон на его лицо.
Добавить в моё избранное
250 мин, 55 сек 21604
Предложил повзрослеть и не рассматривать его кандидатуру.
— Эка цаца какая! Перебирает он еще! — искренне изумилась Татьяна Ивановна.
Игорь отнял руки от лица и удивленно уставился на возмущающуюся мать.
— Разборчивый какой, гляньте-ка! — негодовала она. — Можно подумать, сам-то он подарок? Раскрасавец писаный! Прям выигрыш лотерейный! Звезда эстрады! Ален Делон, блин! Да Васильеву этому цена пять рублей в базарный день. Он сам-то глаза имеет? А мозги? Как можно так равнодушно отнестись к такому парню, как ты?
Сын подошел к ней, обнял за плечи и уткнулся носом в теплую шею.
— Спасибо, мам, — пробормотал Игорь. — Мне очень важно было твое мнение.
— Не за что, бестолочь, — шмыгнула носом Татьяна Ивановна и предприняла последнюю попытку. — А может, ну его, этого Васильева?
— Нет, ма. Не «ну его». Он уехал, чтобы дать мне и себе возможность жить как прежде, но я так не хочу. Я поеду. К нему. И даже если он меня не примет, останусь рядом. Все равно буду в его жизни и постараюсь задержаться.
Татьяна Ивановна ничего не ответила. Молча проводила сына до двери, молча поцеловала на прощание, молча вернулась к домашним хлопотам.
Обсудить эту проблему было не с кем. Не с бывшим же мужем, в конце-то концов, разбирать эту ситуацию на составляющие. Она себя знала: одно неверное слово, и скандал будет похлеще ядерного взрыва.
Мадам Русакова попыталась представить, что у ее сына неизвестный недуг, который не лечится. Ведь есть же много болезней, от которых еще нет лекарств, но с которыми живут много-много лет. Эти мысли не очень-то помогали. Особенно стало невыносимо, когда на работе в обычном бабском трепе поднимали темы детей. У одной в музыкальную школу ходит, на конкурсах призовые места занимает. У другой четверть на одни пятерки закончил. Третья устала запоминать имена девок, которых таскает сын.
«А у меня сын — гей». Если бы она произнесла это вслух — случился бы ее личный полный «армагеддец».
Эта мысль выжигала в Татьяне Ивановне последние крохи самообладания. На работе она стала еще более раздражительной, требовательной и не в меру придирчивой. Тут еще начальство благополучно в отпуск отчалило. А кто у нас зам? Татьяна Ивановна Русакова у нас зам! А что делает начальство перед отпуском? Правильно! Все самые сложные дела, которые оно не смогло решить, остались для такого замечательного специалиста, как Татьяна Ивановна.
Мадам Русакова прекрасно это знала также как и то, что сроки проблемных дел поджимают. Не поленилась и высказала все, что думает по этому поводу начальнику перед отъездом. За что получила приличную прибавку к зарплате и обещание привезти экзотический подарок.
«Не засунул бы ты его себе»… — Татьяна Ивановна еле успела прикусить язык, чтобы не произнести это вслух.
За то время, что она исполняла обязанности начальства, контора стонала чуть ли не в голос. Она не умела быть добренькой, не умела прогибаться, не шла на уступки. За это Русакову побаивались и лишний раз старались не пересекаться.
Разговор с сыном не выходил с головы; мысленно она постоянно к нему возвращалась, то ли для того, чтобы привыкнуть к факту, то ли найти ещё какое-то спасительное — по её мнению — решение. И чтобы забыться, вытеснить разлагающие мозг рассуждения, она окунулась в работу. Ей приходилось почти каждый день задерживаться, перепроверять отчеты и сводные, готовить документацию для юристов. И эта практика даже давала результаты: в течение дня она не думала об Игоре, только ближе к вечеру паника опять подступала к горлу, и приходилось тянуться за стратегическим запасом сигарет. А ведь Русакова бросила курить, когда забеременела, и вот сейчас снова зачесались руки.
— Татьяна Ивановна, — послышался знакомый голос от дверей, — вы курите?!
Геннадий в форме охранника стоял на пороге кабинета и сурово, осуждающе смотрел на нее.
— Это мой кабинет. Что хочу, то и делаю.
Она все же затушила сигарету и закрыла форточку, у которой стояла.
— Не ваш. Если пожарные датчики сработают — устанем отписываться. Прекращайте это дело.
С какого-то неуловимого момента этот охранник по отношению к Татьяне Ивановне стал позволять себе намного больше, чем обычные служащие. То поинтересуется самочувствием, то историю какую интересную расскажет. Однажды даже прикрыл ее случайное опоздание.
— А вы чего так поздно? Все уже домой ушли, — спросил охранник.
— Сейчас все закончу и пойду, — почему-то отчиталась она, стараясь смотреть в сторону.
— Татьяна, сядьте, — твердо распорядился Геннадий.
Его тон заставил Татьяну Ивановну безоговорочно подчиниться, она не посмела ослушаться. Присела с краю стола, сложив руки перед собой, и удивленно подняла на него взгляд.
— Что с вами в последнее время? Вы себе места не находите. Такое чувство, что вас что-то гнетет, — охранник сел рядом, так же сложив руки на столе.
— Эка цаца какая! Перебирает он еще! — искренне изумилась Татьяна Ивановна.
Игорь отнял руки от лица и удивленно уставился на возмущающуюся мать.
— Разборчивый какой, гляньте-ка! — негодовала она. — Можно подумать, сам-то он подарок? Раскрасавец писаный! Прям выигрыш лотерейный! Звезда эстрады! Ален Делон, блин! Да Васильеву этому цена пять рублей в базарный день. Он сам-то глаза имеет? А мозги? Как можно так равнодушно отнестись к такому парню, как ты?
Сын подошел к ней, обнял за плечи и уткнулся носом в теплую шею.
— Спасибо, мам, — пробормотал Игорь. — Мне очень важно было твое мнение.
— Не за что, бестолочь, — шмыгнула носом Татьяна Ивановна и предприняла последнюю попытку. — А может, ну его, этого Васильева?
— Нет, ма. Не «ну его». Он уехал, чтобы дать мне и себе возможность жить как прежде, но я так не хочу. Я поеду. К нему. И даже если он меня не примет, останусь рядом. Все равно буду в его жизни и постараюсь задержаться.
Татьяна Ивановна ничего не ответила. Молча проводила сына до двери, молча поцеловала на прощание, молча вернулась к домашним хлопотам.
Обсудить эту проблему было не с кем. Не с бывшим же мужем, в конце-то концов, разбирать эту ситуацию на составляющие. Она себя знала: одно неверное слово, и скандал будет похлеще ядерного взрыва.
Мадам Русакова попыталась представить, что у ее сына неизвестный недуг, который не лечится. Ведь есть же много болезней, от которых еще нет лекарств, но с которыми живут много-много лет. Эти мысли не очень-то помогали. Особенно стало невыносимо, когда на работе в обычном бабском трепе поднимали темы детей. У одной в музыкальную школу ходит, на конкурсах призовые места занимает. У другой четверть на одни пятерки закончил. Третья устала запоминать имена девок, которых таскает сын.
«А у меня сын — гей». Если бы она произнесла это вслух — случился бы ее личный полный «армагеддец».
Эта мысль выжигала в Татьяне Ивановне последние крохи самообладания. На работе она стала еще более раздражительной, требовательной и не в меру придирчивой. Тут еще начальство благополучно в отпуск отчалило. А кто у нас зам? Татьяна Ивановна Русакова у нас зам! А что делает начальство перед отпуском? Правильно! Все самые сложные дела, которые оно не смогло решить, остались для такого замечательного специалиста, как Татьяна Ивановна.
Мадам Русакова прекрасно это знала также как и то, что сроки проблемных дел поджимают. Не поленилась и высказала все, что думает по этому поводу начальнику перед отъездом. За что получила приличную прибавку к зарплате и обещание привезти экзотический подарок.
«Не засунул бы ты его себе»… — Татьяна Ивановна еле успела прикусить язык, чтобы не произнести это вслух.
За то время, что она исполняла обязанности начальства, контора стонала чуть ли не в голос. Она не умела быть добренькой, не умела прогибаться, не шла на уступки. За это Русакову побаивались и лишний раз старались не пересекаться.
Разговор с сыном не выходил с головы; мысленно она постоянно к нему возвращалась, то ли для того, чтобы привыкнуть к факту, то ли найти ещё какое-то спасительное — по её мнению — решение. И чтобы забыться, вытеснить разлагающие мозг рассуждения, она окунулась в работу. Ей приходилось почти каждый день задерживаться, перепроверять отчеты и сводные, готовить документацию для юристов. И эта практика даже давала результаты: в течение дня она не думала об Игоре, только ближе к вечеру паника опять подступала к горлу, и приходилось тянуться за стратегическим запасом сигарет. А ведь Русакова бросила курить, когда забеременела, и вот сейчас снова зачесались руки.
— Татьяна Ивановна, — послышался знакомый голос от дверей, — вы курите?!
Геннадий в форме охранника стоял на пороге кабинета и сурово, осуждающе смотрел на нее.
— Это мой кабинет. Что хочу, то и делаю.
Она все же затушила сигарету и закрыла форточку, у которой стояла.
— Не ваш. Если пожарные датчики сработают — устанем отписываться. Прекращайте это дело.
С какого-то неуловимого момента этот охранник по отношению к Татьяне Ивановне стал позволять себе намного больше, чем обычные служащие. То поинтересуется самочувствием, то историю какую интересную расскажет. Однажды даже прикрыл ее случайное опоздание.
— А вы чего так поздно? Все уже домой ушли, — спросил охранник.
— Сейчас все закончу и пойду, — почему-то отчиталась она, стараясь смотреть в сторону.
— Татьяна, сядьте, — твердо распорядился Геннадий.
Его тон заставил Татьяну Ивановну безоговорочно подчиниться, она не посмела ослушаться. Присела с краю стола, сложив руки перед собой, и удивленно подняла на него взгляд.
— Что с вами в последнее время? Вы себе места не находите. Такое чувство, что вас что-то гнетет, — охранник сел рядом, так же сложив руки на столе.
Страница 68 из 75
