Фандом: Гарри Поттер. Том Риддл, лучший ученик профессора Дамблдора, соглашается на операцию Отдела Тайн и становится кротом у Геллерта Гриндельвальда.
Добавить в моё избранное
37 мин, 52 сек 5906
Просмотреть не раз. Создать хранилище мыслей. Хрустальные флаконы, думосбор.
— Насколько долговечным будет такое хранилище? Флаконы могут разбиться. Думосбор вообще открыт — что если его кто случайно опрокинет? Нельзя ли помещать мысли во что-то более долговечное?
Дамблдор посмотрел поверх очков.
— Конечно, можно, Том. Поэтому люди и пишут книги.
— Я имел в виду магические воспоминания. Например, создать такую автобиографию?
— Исключение Белла говорит, что нет. Мысль — слишком скоропортящийся продукт. Она улетучивается очень быстро. Но можно попробовать сделать слепок мысли. Копию… придется уйму времени провозиться с чарами. И я не могу сказать заранее, пустая ли это трата времени или нет…
— Если разложить мысль на семантический ряд, на ряд чувств: осязание, обоняние, зрение, слух; взять за основу построение легилиментом сновидения, но сделать его последовательным…
Дамблдор перестал улыбаться. Он снова, как тогда ночью у директора в кабинете, смотрел на Тома с глубокой печалью и сочувствием.
— Том, тебе, конечно, проще убежать от боли в работу, и этот новый твой проект может стать не менее блестящим, чем работа с памятью крови, но проще не значит правильней.
— Правильней для кого?
— Для тебя и только для тебя.
— Что вы об этом знаете? О боли?
Том аккуратно поставил чашку с чаем на стол прежде чем подняться.
— Я знаю, Том, — проговорил ему вслед Дамблдор, но Том его проигнорировал.
Вальбурга проснулась одна. Сквозь приоткрытое окно высотой во всю стену журчал как ручей приятный утренний гомон улицы — маггловской улицы.
Потянулась, прислушиваясь. Кажется, цветочница и бакалейщик обменивались новостями. Ночью снова летали разведывательные самолеты, не давая им спать.
Хм, странно, она ничего не слышала. Или это чары Тома, или она настолько увлеклась им, соскучилась…
Том — самый молодой исследователь: в пятнадцать лет опубликовал работу о памяти крови и привлек внимание вербовщиков Гриндельвальда. Экстерном сдал ТРИТОНы и рванул на континент, в Париж. Вальбурге потребовалось полгода на подготовку, чтобы приехать вслед за ним. Она ждала разрухи и войны, взрывов, обвалившихся домов, но нашла солнечный город, цветущие улицы.
И ужасно современный отель — «Элизиум». Шестиэтажный с огромными окнами, огражденными коваными балюстрадами. На карнизах цвела герань, и издалека с улицы казалось, что на фасаде горят красные, белые и розовые огоньки. Внутри искусно сплели магию с маггловскими технологиями. Вальбурга не сразу разглядела, что на зачарованном потолке фойе, похожем на розово-синее закатное небо, крошечными звездами светили электрические лампочки — с ними явно поработали мастера трансфигурации. От фойе вверх к лифтовой площадке вела изогнутая лестница, перила напоминали скорее виноградную лозу, а не обычные поручни.
Лифт Вальбурга видела впервые. Том говорил, что в Британии перед войной хотели установить такие же в министерстве и в госпитале Святого Мунго, но не успели. Она предвкушала необычный подъем наверх, но ничего не ощутила: пол плавно вздрогнул и — все. Оставалось только глазеть на зеркала в причудливых рамах, дуги поручней, да мягкую банкету, обтянутую шелком с золотистыми пионами. И лифтера — мальчика лет четырнадцати в форменной одежде синего цвета и точно такой же фуражке.
В номере Тома обстановка отличалось и от родного особняка, и от школы. В просторной гостиной, оклеенной бледно-зелеными обоями с вытравленным цветочным узором, стены украшали не шпалеры, не гобелены, а два пейзажа и зеркало. На потолке в гипсовой розетке висела хрустальная люстра с электрическими лампочками, а не свечами.
Мебель, современная и светлая, причудливой формы, без острых углов, не загромождала пространство. Письменный стол со стулом стояли у окна. Пара кресел, диван, обитые кремовым атласом с зелеными и золотистыми ирисами, и журнальный столик с большой керамической вазой — у камина. Между креслами втиснули торшер с чудным абажуром-витражом. Больше в гостиной мебели не было: ни комодов, ни сундуков, ни гардероба. Вероятно, гардероб скрыли за одной из стен, но спросить у Тома она забыла. Потому что зашла в спальню и открыла рот. Большая кровать с изогнутым изголовьем и каркасом не только не имела балдахина, но и изначальных креплений для него. Трюмо, к которому Вальбурга сразу подскочила припудриться, с трехстворчатым зеркалом в раме, похожим на лепестки цветка, хотелось забрать с собой домой. Как впрочем и кровать. И обои. И низкое кресло с вычурной спинкой.
Том говорил, что этот стиль у магглов зовется ар-нуво, и «Элизиум» напоминает«Риц». Они ужинали в «Рице», и она могла сравнивать. Конечно, магглы — мастера пустить пыль в глаза, но им с их увертками и трюками еще далеко до настоящего волшебства.
«Элизиум» ей нравился больше.
Том снял номер и ей, но она в него даже не заглянула.
— Насколько долговечным будет такое хранилище? Флаконы могут разбиться. Думосбор вообще открыт — что если его кто случайно опрокинет? Нельзя ли помещать мысли во что-то более долговечное?
Дамблдор посмотрел поверх очков.
— Конечно, можно, Том. Поэтому люди и пишут книги.
— Я имел в виду магические воспоминания. Например, создать такую автобиографию?
— Исключение Белла говорит, что нет. Мысль — слишком скоропортящийся продукт. Она улетучивается очень быстро. Но можно попробовать сделать слепок мысли. Копию… придется уйму времени провозиться с чарами. И я не могу сказать заранее, пустая ли это трата времени или нет…
— Если разложить мысль на семантический ряд, на ряд чувств: осязание, обоняние, зрение, слух; взять за основу построение легилиментом сновидения, но сделать его последовательным…
Дамблдор перестал улыбаться. Он снова, как тогда ночью у директора в кабинете, смотрел на Тома с глубокой печалью и сочувствием.
— Том, тебе, конечно, проще убежать от боли в работу, и этот новый твой проект может стать не менее блестящим, чем работа с памятью крови, но проще не значит правильней.
— Правильней для кого?
— Для тебя и только для тебя.
— Что вы об этом знаете? О боли?
Том аккуратно поставил чашку с чаем на стол прежде чем подняться.
— Я знаю, Том, — проговорил ему вслед Дамблдор, но Том его проигнорировал.
Вальбурга проснулась одна. Сквозь приоткрытое окно высотой во всю стену журчал как ручей приятный утренний гомон улицы — маггловской улицы.
Потянулась, прислушиваясь. Кажется, цветочница и бакалейщик обменивались новостями. Ночью снова летали разведывательные самолеты, не давая им спать.
Хм, странно, она ничего не слышала. Или это чары Тома, или она настолько увлеклась им, соскучилась…
Том — самый молодой исследователь: в пятнадцать лет опубликовал работу о памяти крови и привлек внимание вербовщиков Гриндельвальда. Экстерном сдал ТРИТОНы и рванул на континент, в Париж. Вальбурге потребовалось полгода на подготовку, чтобы приехать вслед за ним. Она ждала разрухи и войны, взрывов, обвалившихся домов, но нашла солнечный город, цветущие улицы.
И ужасно современный отель — «Элизиум». Шестиэтажный с огромными окнами, огражденными коваными балюстрадами. На карнизах цвела герань, и издалека с улицы казалось, что на фасаде горят красные, белые и розовые огоньки. Внутри искусно сплели магию с маггловскими технологиями. Вальбурга не сразу разглядела, что на зачарованном потолке фойе, похожем на розово-синее закатное небо, крошечными звездами светили электрические лампочки — с ними явно поработали мастера трансфигурации. От фойе вверх к лифтовой площадке вела изогнутая лестница, перила напоминали скорее виноградную лозу, а не обычные поручни.
Лифт Вальбурга видела впервые. Том говорил, что в Британии перед войной хотели установить такие же в министерстве и в госпитале Святого Мунго, но не успели. Она предвкушала необычный подъем наверх, но ничего не ощутила: пол плавно вздрогнул и — все. Оставалось только глазеть на зеркала в причудливых рамах, дуги поручней, да мягкую банкету, обтянутую шелком с золотистыми пионами. И лифтера — мальчика лет четырнадцати в форменной одежде синего цвета и точно такой же фуражке.
В номере Тома обстановка отличалось и от родного особняка, и от школы. В просторной гостиной, оклеенной бледно-зелеными обоями с вытравленным цветочным узором, стены украшали не шпалеры, не гобелены, а два пейзажа и зеркало. На потолке в гипсовой розетке висела хрустальная люстра с электрическими лампочками, а не свечами.
Мебель, современная и светлая, причудливой формы, без острых углов, не загромождала пространство. Письменный стол со стулом стояли у окна. Пара кресел, диван, обитые кремовым атласом с зелеными и золотистыми ирисами, и журнальный столик с большой керамической вазой — у камина. Между креслами втиснули торшер с чудным абажуром-витражом. Больше в гостиной мебели не было: ни комодов, ни сундуков, ни гардероба. Вероятно, гардероб скрыли за одной из стен, но спросить у Тома она забыла. Потому что зашла в спальню и открыла рот. Большая кровать с изогнутым изголовьем и каркасом не только не имела балдахина, но и изначальных креплений для него. Трюмо, к которому Вальбурга сразу подскочила припудриться, с трехстворчатым зеркалом в раме, похожим на лепестки цветка, хотелось забрать с собой домой. Как впрочем и кровать. И обои. И низкое кресло с вычурной спинкой.
Том говорил, что этот стиль у магглов зовется ар-нуво, и «Элизиум» напоминает«Риц». Они ужинали в «Рице», и она могла сравнивать. Конечно, магглы — мастера пустить пыль в глаза, но им с их увертками и трюками еще далеко до настоящего волшебства.
«Элизиум» ей нравился больше.
Том снял номер и ей, но она в него даже не заглянула.
Страница 3 из 11
