Птица

Пальцы у него едва двигаются — ему бы обернуться птицей или диким зверем, но в такую метель он позабыл все заклинания. Нельзя было выходить из Биорига в том, в чём он мог ходить в самом поместье — за счёт некоторых заклинаний там было несколько теплее, чем за стенами.

Возможно, впрочем, есть доля правды в родовом девизе — обычный человек давно умер бы от холода, замёрз насмерть, а Вильгельм Ярвинен был ещё жив. Где найдётся ещё больший глупец, которому так повезёт, что он, уже добрых полчаса пробыв во время метели на улице в одной рубашке, не замёрзнет насмерть? А ведь — здесь жутко холодно и ужасно хочется спать…

Кто-то хватает его за ворот рубашки и тащит за собой. Вильгельм плохо соображает. Да и надо ли соображать? В любом случае, тот человек, которых схватил его, не может сделать ему хуже — только лучше, спасая от метели и укрывая в каком-нибудь своём домишке неподалёку. Сознание постепенно ускользает, покидая его — так почему бы не довериться тому, кто решил ему помочь?

В себя юноша приходит уже в доме — маленьком деревянном доме, которому точно никогда не сравниться с Биоригом. Обстановка тут была бедная, если не сказать — убогая. Всего одна лавка, лежак и громоздкий уродливый стол. Но тут было практически жарко, тогда как в стенах замка постоянно было довольно прохладно. В руки ему дают кружку с разогретым молоком.

— Как тебя зовут, дорогой самоубийца? — спрашивает его приятный женский голос.

Отчего-то Вильгельм был уверен, что тащил его до дома мужчина — ему кажется, что женщина, обычная Ингрид или Вигдис, вряд ли справилась с такой задачей, хотя Ульрика порой подтверждала то, что и женщина может обладать куда большей силой, чем мужчина. Однако в доме нет ни одного мужчины — если не считать, конечно, его самого. А звук захлопывающейся двери Вильгельм не слышал. Юноша старается оглядеться вокруг, чтобы увидеть обстановку целиком — что-то настораживает его, но рассуждать нет сил.

Вильгельм говорит не сразу — он с жадностью набрасывается на тёплое молоко. Оно кажется ему столь вкусным, каким никогда не бывал ни один напиток в Биориге. Столь простым, столь безыскусным… И тёплым. Что-то тёплое и горячее во всём Биориге ел, пожалуй, разве что Хальдор. В Биориге было много разных кушаний, которые нигде больше не готовили. И много-много брусники. Вильгельму до ужаса надоела эта ягода. Ему куда больше нравится клюква.

А когда Вильгельм, наконец, решает ответить, он с удивлением замечает, что голос не слушается его. Так, разумеется, не должно быть, но Вильгельм ничего не может с собой поделать. Он изо всех сил пытается произнести хоть что-нибудь похожее на его имя. О том, чтобы говорить «Ярвинен» нет и речи.

— Вильгельм, — наконец выдаёт он.

Он весь дрожит, а зубы у него не попадают один на другой. Возможно, поэтому его имя прозвучало так странно. У Вильгельма мягко забирают кружку и наполняют его из кувшина или крынки — юноша в этом не разбирается — вновь. И юный ландграф снова всё выпивает до последней капли, даже не задумываясь о том, что никакой аристократичности в нынешних его манерах нет.

Женщина, впрочем, улыбается. Вильгельму стыдно смотреть на её лицо, но по звукам её дыхания юный охотник прекрасно понимает, что это так. Должно быть, поведение спасённого ею мальчишки кажется женщине забавным. Потому что она не сердится и не спешит назвать его неблагодарным, хотя он оказался крайне неучтив, забыл поблагодарить за своё чудесное спасение.

Нежданная спасительница оказывается интересной собеседницей, а её низкий грудной голос звучит так естественно, без всякого надрыва, так тепло и ласково, что Вильгельм порой говорит только для того, чтобы услышать её голос снова. Она много знает — это сразу становится понятно. Вильгельм хотел бы, чтобы она была одной из тех, кто живёт в Биориге — тогда не было бы множества проблем, связанных с невозможностью часто выбираться в эту деревеньку.

Впрочем, одно в этой женщине Вильгельма всё же раздражает. И это — её манера коверкать его имя. Как она только его не называла за эти полчаса: и Вилле, и Видаром, и Вигге… Последнее, кажется, особенно пришлось ей по вкусу, так как спасительница начинает звать его так намного чаще. Он бы ещё понял, если бы она звала его этим просторечным именем Билл, но коверкать данное ему при рождении имя так безбожно… Это кажется Вильгельму слишком оскорбительным.

— Меня зовут Вильгельм! — мальчик надеется, что его голос звучит достаточно сердито, но его возмущение вызывает лишь взрыв хохота у его спасительницы.

Она продолжает разбирать склянки, что стоят на её столе. Склянок много и все они разных размеров, цветов и форм. К каждой из них приклеена бумажка с подписью. Почерк у его спасительницы — или того, кто писал это, если это делала не она — красивый, с множеством причудливых завитушек. Вильгельму понравилось бы сидеть в библиотеке и рассматривать эти надписи.