Фандом: Ориджиналы. Снег кружился в воздухе белыми хлопьями, а воздух не казался таким уж холодным, чтобы сидеть дома. Ярвинены не чувствуют холода — что-то такое было написано на родовом гербе. Проблема была лишь в том, что это была не совсем правда.
Добавить в моё избранное
13 мин, 9 сек 19001
В них было что-то такое чарующее, понять чего юный ландграф был ещё не в силах.
— Как скажешь… Вигге, — смеётся женщина, совсем его не слушая.
Этот смех кажется Вильгельму унизительным. В конце концов, он является ландграфом — человеком благородного происхождения, а женщина эта, кажется, из деревенских и живёт не слишком хорошо, если судить по скромной обстановке комнаты, в которой юный Ярвинен очутился. Возможно, конечно, невежливо сердиться на неё, раз она его спасла, но разве сама женщина ведёт себя достаточно гостеприимно?
— Я Вильгельм Ярвинен, — говорит юноша, стараясь выглядеть как можно более сурово и представительно, что, разумеется, получается не слишком-то хорошо.
Ивар назвал бы это ребячеством. Посчитал бы недостойным поведения ландграфа Ярвинена, которому на днях стукнуло шестнадцать. Ингрид тоже посчитала бы это таким, впрочем, Ингрид была несколько более… человечна, что ли? И в случае с Вильгельмом она бы нашла в себе силы вежливо промолчать и ничего не заметить. Во всяком случае, в этот раз. А Вигдис…
Однако, ни братьев, ни сестёр здесь нет. Глупо думать о них, когда так хорошо на душе.
Вильгельм чувствует себя ребёнком, пусть в голосе и манерах его спасительницы нет ничего похожего на пренебрежение. Она кажется, разве что, снисходительной. Это обидно, но в этой обиде больше ребячества, чем желания насолить окружающим. И Вильгельм изо всех сил старается подавить эту обиду в себе. Его спасительница смеётся. Смеётся весело, своим низким грудным смехом…
— А я — Айли Митчвингер! — улыбается в ответ женщина. — И я тоже умею сдвигать брови к самой переносице!
Значит, вот как её зовут… Айли… Кажется, в переводе с диалекта, на котором говорили в Авер-Кайи — «птица». И спасительница Вигге чем-то действительно похожа на птицу — мягкая, спокойная, с красивым голосом, который, должно быть, во время исполнения какой-нибудь народной песни лился, словно река. Она похожа на птицу. Своими серыми глубокими глазами, в которых столько мудрости…
Волосы у неё совсем седые. Вильгельм заметил это ещё тогда, когда немного пришёл в себя после нахлынувшего на него оцепенения. Но лицо у Айли совсем молодое — на вид ей едва можно дать больше двадцати трёх. И когда она оказывается рядом с Вильгельмом, когда он смотрит прямо на неё, то понимает свою ошибку — она была ещё очень молода, но из-за чего-то поседела. Возможно, неправильно было называть её «женщиной».
«Птица»… Называть её Птицей было бы правильнее. Логичнее — Ивар во всём на свете любит логику. Волосы у неё сильно вились и были похожи на воронье гнездо, а выцветшая, некогда яркая шаль — на крылья. На самые настоящие крылья! Вильгельму казалось, что вот-вот Айли вспорхнёт и улетит.
— Почему именно «Вигге»? — спрашивает юный ландграф, когда ему надоедает молчать. — Разве есть такое имя?
«Ландграф Вигге Ярвинен»… Звучит глупо! Но, отчасти, куда более подходяще ему, чем это вычурное имя — Вильгельм. «Вигге» звучит мягче и звучнее. Не совсем по-ярвиненски, правда, но это даже неважно. Муж Ульрики не имел ни капли северной крови — он родился в куда более тёплых краях. Но Вильгельм… Вильгельм — имя для героя, а не для мальчишки.«Вигге Ярвинен» звучит как раз для него.
Айли улыбается — Вильгельм даже думает о том, умеет ли она не улыбаться и не смеяться — и делает вид, что она не слышала его вопрос. Она кажется ему красивой, хотя и сильно отличается от женщин в Биориге. Во-первых, Птица намного ниже ростом сестёр юноши. Во-вторых, не выглядит такой худой — в ней словно нет ни одного острого угла, она вся, целиком и полностью, будто бы состоит из одних плавных линий. В-третьих — волосы. Седые, вьющиеся волосы, каких нет ни у одной женщине в Ярвиненском поместье. Женщины в их ландграфском роду и в семьдесят могут похвастаться угольно-чёрными косами.
В её крошечном доме тепло — печь топится довольно жарко. Да и на самом Вильгельме — тёплое шерстяное покрывало с красивыми узорами, каких он ещё ни разу в жизни не видел. Нужно будет тихонько перерисовать эти узоры и попросить кого-нибудь в Биориге соткать что-то подобное. И пусть Ульрика сколько угодно твердит, что он слишком много фантазирует.
— Ты знаешь, где находишься? — задумчиво спрашивает Айли через некоторое время, когда Вильгельм уже отчаивается получить хоть какой-то малость вразумительный ответ на свой вопрос.
Её голос звучит не так резко, как звучат голоса в Биориге, кажется более певучим и плавным. И черты лица у неё намного мягче, чем у любой из сестёр Вильгельма. И в её манерах нет того убийственного великодушия, от которого хочется зарыться в снег. От неё пахнет тёплым хлебом и молоком. И домом. Не прогнившими досками, ни замшелыми стенами, нет! От неё пахнет уютом. И спокойствием. Впервые в жизни Вильгельма — тёплым спокойствием, а не льдом равнодушия.
Наверное, именно из-за своей мягкости Айли кажется старше, чем сёстры Вильгельма.
— Как скажешь… Вигге, — смеётся женщина, совсем его не слушая.
Этот смех кажется Вильгельму унизительным. В конце концов, он является ландграфом — человеком благородного происхождения, а женщина эта, кажется, из деревенских и живёт не слишком хорошо, если судить по скромной обстановке комнаты, в которой юный Ярвинен очутился. Возможно, конечно, невежливо сердиться на неё, раз она его спасла, но разве сама женщина ведёт себя достаточно гостеприимно?
— Я Вильгельм Ярвинен, — говорит юноша, стараясь выглядеть как можно более сурово и представительно, что, разумеется, получается не слишком-то хорошо.
Ивар назвал бы это ребячеством. Посчитал бы недостойным поведения ландграфа Ярвинена, которому на днях стукнуло шестнадцать. Ингрид тоже посчитала бы это таким, впрочем, Ингрид была несколько более… человечна, что ли? И в случае с Вильгельмом она бы нашла в себе силы вежливо промолчать и ничего не заметить. Во всяком случае, в этот раз. А Вигдис…
Однако, ни братьев, ни сестёр здесь нет. Глупо думать о них, когда так хорошо на душе.
Вильгельм чувствует себя ребёнком, пусть в голосе и манерах его спасительницы нет ничего похожего на пренебрежение. Она кажется, разве что, снисходительной. Это обидно, но в этой обиде больше ребячества, чем желания насолить окружающим. И Вильгельм изо всех сил старается подавить эту обиду в себе. Его спасительница смеётся. Смеётся весело, своим низким грудным смехом…
— А я — Айли Митчвингер! — улыбается в ответ женщина. — И я тоже умею сдвигать брови к самой переносице!
Значит, вот как её зовут… Айли… Кажется, в переводе с диалекта, на котором говорили в Авер-Кайи — «птица». И спасительница Вигге чем-то действительно похожа на птицу — мягкая, спокойная, с красивым голосом, который, должно быть, во время исполнения какой-нибудь народной песни лился, словно река. Она похожа на птицу. Своими серыми глубокими глазами, в которых столько мудрости…
Волосы у неё совсем седые. Вильгельм заметил это ещё тогда, когда немного пришёл в себя после нахлынувшего на него оцепенения. Но лицо у Айли совсем молодое — на вид ей едва можно дать больше двадцати трёх. И когда она оказывается рядом с Вильгельмом, когда он смотрит прямо на неё, то понимает свою ошибку — она была ещё очень молода, но из-за чего-то поседела. Возможно, неправильно было называть её «женщиной».
«Птица»… Называть её Птицей было бы правильнее. Логичнее — Ивар во всём на свете любит логику. Волосы у неё сильно вились и были похожи на воронье гнездо, а выцветшая, некогда яркая шаль — на крылья. На самые настоящие крылья! Вильгельму казалось, что вот-вот Айли вспорхнёт и улетит.
— Почему именно «Вигге»? — спрашивает юный ландграф, когда ему надоедает молчать. — Разве есть такое имя?
«Ландграф Вигге Ярвинен»… Звучит глупо! Но, отчасти, куда более подходяще ему, чем это вычурное имя — Вильгельм. «Вигге» звучит мягче и звучнее. Не совсем по-ярвиненски, правда, но это даже неважно. Муж Ульрики не имел ни капли северной крови — он родился в куда более тёплых краях. Но Вильгельм… Вильгельм — имя для героя, а не для мальчишки.«Вигге Ярвинен» звучит как раз для него.
Айли улыбается — Вильгельм даже думает о том, умеет ли она не улыбаться и не смеяться — и делает вид, что она не слышала его вопрос. Она кажется ему красивой, хотя и сильно отличается от женщин в Биориге. Во-первых, Птица намного ниже ростом сестёр юноши. Во-вторых, не выглядит такой худой — в ней словно нет ни одного острого угла, она вся, целиком и полностью, будто бы состоит из одних плавных линий. В-третьих — волосы. Седые, вьющиеся волосы, каких нет ни у одной женщине в Ярвиненском поместье. Женщины в их ландграфском роду и в семьдесят могут похвастаться угольно-чёрными косами.
В её крошечном доме тепло — печь топится довольно жарко. Да и на самом Вильгельме — тёплое шерстяное покрывало с красивыми узорами, каких он ещё ни разу в жизни не видел. Нужно будет тихонько перерисовать эти узоры и попросить кого-нибудь в Биориге соткать что-то подобное. И пусть Ульрика сколько угодно твердит, что он слишком много фантазирует.
— Ты знаешь, где находишься? — задумчиво спрашивает Айли через некоторое время, когда Вильгельм уже отчаивается получить хоть какой-то малость вразумительный ответ на свой вопрос.
Её голос звучит не так резко, как звучат голоса в Биориге, кажется более певучим и плавным. И черты лица у неё намного мягче, чем у любой из сестёр Вильгельма. И в её манерах нет того убийственного великодушия, от которого хочется зарыться в снег. От неё пахнет тёплым хлебом и молоком. И домом. Не прогнившими досками, ни замшелыми стенами, нет! От неё пахнет уютом. И спокойствием. Впервые в жизни Вильгельма — тёплым спокойствием, а не льдом равнодушия.
Наверное, именно из-за своей мягкости Айли кажется старше, чем сёстры Вильгельма.
Страница 3 из 4
