Фандом: Ориджиналы. Райниэль… — шорохом осенней листвы срывается с твоих губ мое имя, и я невольно вздрагиваю, потому что… Потому что только в твоем голосе есть что-то, что заставляет мое сердце биться так яростно, так отчаянно, так болезненно-сладко, что остальной мир просто меркнет в моих глазах, и остается только небольшой островок спокойствия среди всего этого безумия, два метра тюремной камеры и несколько часов относительного затишья до того, как за мной придут те, кто должен будет привести в исполнение смертный приговор. Нет, мой смелый воин, я не боюсь. Будет то, что должно произойти. Но ты… Такой мягкий, такой слабый, такой ранимый… Что будет с тобою после того, как меня не станет? Я не боюсь за себя, в моем темном языке нет сумеречного слова «страх». Но оно существует в словаре твоего родного мира, мира бездушных машин и подлых людей, мира, в котором нет ни малейшего понятия о чести, верности слову, достоинстве.
Добавить в моё избранное
139 мин, 3 сек 14764
Ты вжимаешься в меня так, словно жаждешь раствориться во мне, стать со мною единым целым… И это мгновенно отрезвляет меня, заставляя резко отстраниться от тебя.
Ты не понимаешь, все еще продолжая тянуться ко мне в надежде, что мне просто нужен глоток воздуха, стремясь к тому, чтобы продолжить начатое… Но я не должен… Я не могу осквернить тебя и твой дивный дар невинности. Не то место и не то время… Не в такой обстановке — ты достоин много большего, чем грязный пол тюремного барака… Как же дивно блестят твои глаза… Какими яркими стали твои мягкие, припухшие от моих поцелуев губы…
— Райниэль…
Не надо, не проси меня… Я смогу вынести все, стерплю все, любую боль, любую насмешку, любое унижение, но только не это… Только не отчаянную мольбу в твоем голосе. Мальчишка мой, разве ты не понимаешь, что я едва не сделал с тобой?
— Я хочу этого… — твой тихий голос становится ответом на мои сумбурные и безумные мысли. Неужели ты смог услышать меня? Или — все это написано у меня на лице, в моих темных глазах, в которых бушующим пожаром отражены все мои чувства к тебе?
— Нет, — мой ответ обжигает тебя, подобно хлесткой пощечине. Прости, но по-другому я уже не могу. Я не должен был позволять нам… Если бы не эта глупая война… если бы не обстоятельства, встающие между нами подобно непреодолимой стене, все могло бы быть по-другому… Сейчас же… Если я позволю тебе продолжить и хоть на мгновение ослаблю свой контроль — мы оба обречены. Я готов к смерти. К своей собственной смерти. Но я не готов принести в жертву ей еще и тебя… Потому что ты еще так юн, сердце мое… И уже бесконечно дорог мне, мой отважный воин…
— Но ты ведь… Я ведь не противен тебе… — снова шепчешь ты, а мое сердце обливается лазурной кровью. Как только такая мысль могла прийти тебе в голову? И я вижу ответ в твоих глазах. Я отталкиваю тебя. Пойми, так нужно, так будет лучше для тебя! Иначе — ты уйдешь вслед за мной, обвиненный своим же трибуналом в пособничестве или сочувствии врагу. Нет. Я не могу допустить этого. Я ненавижу сам себя за то, что должен буду сделать сейчас, но иного выхода у меня нет… Знаю, что ты не поймешь ни моего поступка, ни его причин, но одно совершенно точно успокаивает меня — ты сможешь пережить это.
— Я люблю тебя… — эти три простых слова, тихо произнесенных тобою, выбивают почву у меня из-под ног, я не могу дышать, не могу совладать со своими эмоциями, и всего лишь на мгновение они вырываются из-под жесткого ментального контроля, взрываясь перламутровым мерцанием вокруг нас. Безумец! Что же ты делаешь? Я проклят, не иначе, потому что сейчас, услышав твое признание, я разорву себя на части, только бы… Только бы не позволить тебе наделать глупостей… Прости меня, сердце мое… Если ты когда-нибудь вспомнишь об этом, то, надеюсь, найдешь в себе силы простить меня за принятое единолично решение, и принять то, что было сделано мною ради того, чтобы ты мог продолжать жить в привычном тебе мире.
Я медленно привлекаю тебя к себе, провожу пальцем по твоим губам и вовлекаю в неспешный, чувственный поцелуй. Мои ладони скользят по твоим вискам, скулам, щеке, опускаются на шею, лаская каждую клеточку твоего восхитительного тела. Да, ты таешь в моих руках, как воск, издавая глухие стоны, испуганным эхом отдающиеся в моей душе. Еще немного, еще чуть-чуть… Я нахожу сонную артерию и пережимаю ее, подкрепляя ментальным приказом физическое действие. Ты опаздываешь буквально на секунду, голубые глаза в изумлении распахиваются, чтобы в следующее мгновение закрыться.
Я перехватываю твое безвольное тело и опускаюсь на колени, бережно поддерживая тебя. Мне нет прощения, я проклят, проклят за то, что только что совершил! Но иначе невозможно. Иначе — ты погубишь себя, любовь моя, свет мой, надежда моя…
Дверь камеры открывается, являя мне встревоженного сержанта Райкера. Он горько улыбается, глядя на меня, крепко прижимающего к себе свое сокровище. Он все понимает, он уже давно все понял и покрывал наши встречи, как мог. Он знал, чем рискует, поставив на кон свою жизнь. И это удивляет меня. Он — человек. Он должен ненавидеть меня. Он должен был пресечь все это безумие с самого начала, не допуская Эйнара ко мне. Но он только лишь качает головой:
— Может, все-таки устроим побег? Мальчик ведь с ума сойдет от горя…
Я встречаю его полный участия взгляд… И не могу согласиться с его предложением. Он понимает и это. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что далеко мы не уйдем в любом случае, и вместо одной жертвы у военных будет, как минимум три. Потому, что Райкер не оставит нас с Эйнаром одних. Он медленно входит в камеру, пристально смотрит на спящего Эйнара.
— Сколько? — раздается его вопрос в звенящей тишине.
— Три часа, самое большее. Я не стал рисковать — вы, люди, слишком хрупкие.
— Док накачает его седативными и сделает нейронное сканирование.
Ты не понимаешь, все еще продолжая тянуться ко мне в надежде, что мне просто нужен глоток воздуха, стремясь к тому, чтобы продолжить начатое… Но я не должен… Я не могу осквернить тебя и твой дивный дар невинности. Не то место и не то время… Не в такой обстановке — ты достоин много большего, чем грязный пол тюремного барака… Как же дивно блестят твои глаза… Какими яркими стали твои мягкие, припухшие от моих поцелуев губы…
— Райниэль…
Не надо, не проси меня… Я смогу вынести все, стерплю все, любую боль, любую насмешку, любое унижение, но только не это… Только не отчаянную мольбу в твоем голосе. Мальчишка мой, разве ты не понимаешь, что я едва не сделал с тобой?
— Я хочу этого… — твой тихий голос становится ответом на мои сумбурные и безумные мысли. Неужели ты смог услышать меня? Или — все это написано у меня на лице, в моих темных глазах, в которых бушующим пожаром отражены все мои чувства к тебе?
— Нет, — мой ответ обжигает тебя, подобно хлесткой пощечине. Прости, но по-другому я уже не могу. Я не должен был позволять нам… Если бы не эта глупая война… если бы не обстоятельства, встающие между нами подобно непреодолимой стене, все могло бы быть по-другому… Сейчас же… Если я позволю тебе продолжить и хоть на мгновение ослаблю свой контроль — мы оба обречены. Я готов к смерти. К своей собственной смерти. Но я не готов принести в жертву ей еще и тебя… Потому что ты еще так юн, сердце мое… И уже бесконечно дорог мне, мой отважный воин…
— Но ты ведь… Я ведь не противен тебе… — снова шепчешь ты, а мое сердце обливается лазурной кровью. Как только такая мысль могла прийти тебе в голову? И я вижу ответ в твоих глазах. Я отталкиваю тебя. Пойми, так нужно, так будет лучше для тебя! Иначе — ты уйдешь вслед за мной, обвиненный своим же трибуналом в пособничестве или сочувствии врагу. Нет. Я не могу допустить этого. Я ненавижу сам себя за то, что должен буду сделать сейчас, но иного выхода у меня нет… Знаю, что ты не поймешь ни моего поступка, ни его причин, но одно совершенно точно успокаивает меня — ты сможешь пережить это.
— Я люблю тебя… — эти три простых слова, тихо произнесенных тобою, выбивают почву у меня из-под ног, я не могу дышать, не могу совладать со своими эмоциями, и всего лишь на мгновение они вырываются из-под жесткого ментального контроля, взрываясь перламутровым мерцанием вокруг нас. Безумец! Что же ты делаешь? Я проклят, не иначе, потому что сейчас, услышав твое признание, я разорву себя на части, только бы… Только бы не позволить тебе наделать глупостей… Прости меня, сердце мое… Если ты когда-нибудь вспомнишь об этом, то, надеюсь, найдешь в себе силы простить меня за принятое единолично решение, и принять то, что было сделано мною ради того, чтобы ты мог продолжать жить в привычном тебе мире.
Я медленно привлекаю тебя к себе, провожу пальцем по твоим губам и вовлекаю в неспешный, чувственный поцелуй. Мои ладони скользят по твоим вискам, скулам, щеке, опускаются на шею, лаская каждую клеточку твоего восхитительного тела. Да, ты таешь в моих руках, как воск, издавая глухие стоны, испуганным эхом отдающиеся в моей душе. Еще немного, еще чуть-чуть… Я нахожу сонную артерию и пережимаю ее, подкрепляя ментальным приказом физическое действие. Ты опаздываешь буквально на секунду, голубые глаза в изумлении распахиваются, чтобы в следующее мгновение закрыться.
Я перехватываю твое безвольное тело и опускаюсь на колени, бережно поддерживая тебя. Мне нет прощения, я проклят, проклят за то, что только что совершил! Но иначе невозможно. Иначе — ты погубишь себя, любовь моя, свет мой, надежда моя…
Дверь камеры открывается, являя мне встревоженного сержанта Райкера. Он горько улыбается, глядя на меня, крепко прижимающего к себе свое сокровище. Он все понимает, он уже давно все понял и покрывал наши встречи, как мог. Он знал, чем рискует, поставив на кон свою жизнь. И это удивляет меня. Он — человек. Он должен ненавидеть меня. Он должен был пресечь все это безумие с самого начала, не допуская Эйнара ко мне. Но он только лишь качает головой:
— Может, все-таки устроим побег? Мальчик ведь с ума сойдет от горя…
Я встречаю его полный участия взгляд… И не могу согласиться с его предложением. Он понимает и это. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что далеко мы не уйдем в любом случае, и вместо одной жертвы у военных будет, как минимум три. Потому, что Райкер не оставит нас с Эйнаром одних. Он медленно входит в камеру, пристально смотрит на спящего Эйнара.
— Сколько? — раздается его вопрос в звенящей тишине.
— Три часа, самое большее. Я не стал рисковать — вы, люди, слишком хрупкие.
— Док накачает его седативными и сделает нейронное сканирование.
Страница 2 из 38
