Фандом: Ориджиналы. Райниэль… — шорохом осенней листвы срывается с твоих губ мое имя, и я невольно вздрагиваю, потому что… Потому что только в твоем голосе есть что-то, что заставляет мое сердце биться так яростно, так отчаянно, так болезненно-сладко, что остальной мир просто меркнет в моих глазах, и остается только небольшой островок спокойствия среди всего этого безумия, два метра тюремной камеры и несколько часов относительного затишья до того, как за мной придут те, кто должен будет привести в исполнение смертный приговор. Нет, мой смелый воин, я не боюсь. Будет то, что должно произойти. Но ты… Такой мягкий, такой слабый, такой ранимый… Что будет с тобою после того, как меня не станет? Я не боюсь за себя, в моем темном языке нет сумеречного слова «страх». Но оно существует в словаре твоего родного мира, мира бездушных машин и подлых людей, мира, в котором нет ни малейшего понятия о чести, верности слову, достоинстве.
Добавить в моё избранное
139 мин, 3 сек 14767
Пока все будут отвлечены твоей казнью, док заблокирует те участки мозга, в которых можно найти частички твоей Искры, — Райкер старается не смотреть мне в глаза, но мне кажется, я знаю, что он испытывает глубокое сожаление. Это удивительно и ново для меня. Но он — один из тех, кто присмотрит за моим мальчиком, не позволит ему выдать себя, не даст сорваться. И научит жить… заново…
— Это наилучший выход, — соглашаюсь я и бережно передаю ему свою драгоценную ношу. В последний раз я вижу тебя, мой мальчишка, мое наваждение, мое сердце. Но ты — будешь жить. Потому, что тейлаат может отдать свою Искру только тому, кому принадлежит его сердце. А я — весь твой. Начиная от этого бесполезного сейчас смертного тела до бессмертной души, частично заключенной в Искре. Даже после смерти — я буду принадлежать только тебе одному… И если когда-нибудь нам будет суждено встретиться вновь…
Двери камеры бесшумно закрываются, отделяя меня от тебя и всего остального мира. Я не отсчитываю минуты, нет, мне все равно где и когда оборвется моя жизнь. Только ты — ты живи, слышишь? Мальчишка мой… свет мой… живи…
Доктор Айерсон — один из лучших медиков вашего флота. Он сделает все, чтобы ты никогда не вспомнил о своих светлых искренних детских чувствах; о неразумных, сводящих с ума, разрывающих сердце и заставляющих меня плакать кровавыми слезами, словах…
«Я люблю тебя»… Три простых слова, выбившие из меня дух… Эйнар, мой голубоглазый мальчишка, я бы все отдал, чтобы наша встреча состоялась намного раньше и при других обстоятельствах… Но мог ли знать я, вытаскивая из горящей аварийной капсулы на забытой Драконами планете человеческого пилота, что как только он откроет глаза… весь остальной мир потеряет для меня значение? Мог ли я знать, что буду бороться за жизнь в его изломанном, обожженном теле до самого конца? Что я чувствовал в момент, когда понял, что теряю его, что он вот-вот умрет на моих руках?
Это было неприемлемо. Я не мог потерять его, я не мог позволить ему уйти. Только не так, только не здесь. Перебирая короткие золотистые волосы, пахнувшие гарью и копотью, я понял, что другого Пути для меня нет и не может быть. Оставаться там было опасно, но его люди не успеют найти его и оказать ему помощь, а если я задержусь рядом с ним чуть дольше… Я никогда не был провидцем, но тогда, в тот отчаянный момент я четко увидел свое вероятное будущее — с ним и без него. И понял, что его жизнь в единый миг стала для меня важнее собственной. Важнее Империи, службы, долга.
Связавшись с ближайшим патрулем его расы, я обозначил координаты, по которым они могут его найти, от себя добавив, что им следует поторопиться, потому что моя аварийная аптечка явно не подходит для него, а его шаттл взорвался еще в воздухе. Закончив сеанс связи, я отдал ему свою Искру, вдыхая мерцающую перламутровую пыль в его легкие. Живительная энергия, циркулирующая в наших венах, частичка нашей бессмертной души… Я слабел, но продолжал отдавать, потому что иначе он не выживет. И он принял мой Дар. Только благодаря этому он все еще жив. Если доктор Айерсон выполнит свое обещание, мой юный воин будет жить еще долго и счастливо, глядя на мир своими потрясающими изумленно распахнутыми лазурными глазами с длинными медовыми ресницами…
Время тянется бесконечно, неторопливо отсчитывая песчинки секунд. Я пропускаю момент, когда дверь моей камеры открывается снова, но на этот раз за ней — усиленный конвой, вооруженный лазерным оружием, облаченный в устрашающие кевларовые доспехи. Один из конвоиров заходит мне за спину, и я покорно даю ему защелкнуть стальные браслеты на своих запястьях.
Меня ведут длинными переходами, голокамеры, парящие в нескольких метрах от нашей маленькой процессии непрерывно жужжат, транслируя на все человеческие миры казнь военного преступника-тейлаата. Я спокоен, абсолютно спокоен, и это почему-то беспокоит конвой, заставляя их настороженно оглядываться по сторонам, плотнее смыкая ряды. Неужели они ожидают, что меня будут у них отбивать? Единственный, для кого я имею значение, сейчас, скорее всего, лежит под капельницей, опутанный трубками и датчиками нейросканера, и постепенно забывает о том, кто я и кем был для него.
Нет, не думать, не вспоминать… Держать эмоции под жестким контролем. Они не узнают этой тайны. Мой мальчик будет жить. Это все, что сейчас важно для меня.
Меня оставляют на небольшой квадратной платформе. Конвой отходит на несколько десятков метров, рассредотачиваясь по периметру. Их лица серьезны и напряжены. Забавно… В оглушительно звенящей тишине военный судья зачитывает приговор. Формулировка «смертная казнь через аннигиляцию» меня забавляет.
— Вам есть, что сказать в свое оправдание? — с легким презрением в голосе спрашивает он. — Возможно, наличие каких-то смягчающих обстоятельств может существенно…
Но я лишь пожимаю плечами и отрицательно качаю головой.
— Это наилучший выход, — соглашаюсь я и бережно передаю ему свою драгоценную ношу. В последний раз я вижу тебя, мой мальчишка, мое наваждение, мое сердце. Но ты — будешь жить. Потому, что тейлаат может отдать свою Искру только тому, кому принадлежит его сердце. А я — весь твой. Начиная от этого бесполезного сейчас смертного тела до бессмертной души, частично заключенной в Искре. Даже после смерти — я буду принадлежать только тебе одному… И если когда-нибудь нам будет суждено встретиться вновь…
Двери камеры бесшумно закрываются, отделяя меня от тебя и всего остального мира. Я не отсчитываю минуты, нет, мне все равно где и когда оборвется моя жизнь. Только ты — ты живи, слышишь? Мальчишка мой… свет мой… живи…
Доктор Айерсон — один из лучших медиков вашего флота. Он сделает все, чтобы ты никогда не вспомнил о своих светлых искренних детских чувствах; о неразумных, сводящих с ума, разрывающих сердце и заставляющих меня плакать кровавыми слезами, словах…
«Я люблю тебя»… Три простых слова, выбившие из меня дух… Эйнар, мой голубоглазый мальчишка, я бы все отдал, чтобы наша встреча состоялась намного раньше и при других обстоятельствах… Но мог ли знать я, вытаскивая из горящей аварийной капсулы на забытой Драконами планете человеческого пилота, что как только он откроет глаза… весь остальной мир потеряет для меня значение? Мог ли я знать, что буду бороться за жизнь в его изломанном, обожженном теле до самого конца? Что я чувствовал в момент, когда понял, что теряю его, что он вот-вот умрет на моих руках?
Это было неприемлемо. Я не мог потерять его, я не мог позволить ему уйти. Только не так, только не здесь. Перебирая короткие золотистые волосы, пахнувшие гарью и копотью, я понял, что другого Пути для меня нет и не может быть. Оставаться там было опасно, но его люди не успеют найти его и оказать ему помощь, а если я задержусь рядом с ним чуть дольше… Я никогда не был провидцем, но тогда, в тот отчаянный момент я четко увидел свое вероятное будущее — с ним и без него. И понял, что его жизнь в единый миг стала для меня важнее собственной. Важнее Империи, службы, долга.
Связавшись с ближайшим патрулем его расы, я обозначил координаты, по которым они могут его найти, от себя добавив, что им следует поторопиться, потому что моя аварийная аптечка явно не подходит для него, а его шаттл взорвался еще в воздухе. Закончив сеанс связи, я отдал ему свою Искру, вдыхая мерцающую перламутровую пыль в его легкие. Живительная энергия, циркулирующая в наших венах, частичка нашей бессмертной души… Я слабел, но продолжал отдавать, потому что иначе он не выживет. И он принял мой Дар. Только благодаря этому он все еще жив. Если доктор Айерсон выполнит свое обещание, мой юный воин будет жить еще долго и счастливо, глядя на мир своими потрясающими изумленно распахнутыми лазурными глазами с длинными медовыми ресницами…
Время тянется бесконечно, неторопливо отсчитывая песчинки секунд. Я пропускаю момент, когда дверь моей камеры открывается снова, но на этот раз за ней — усиленный конвой, вооруженный лазерным оружием, облаченный в устрашающие кевларовые доспехи. Один из конвоиров заходит мне за спину, и я покорно даю ему защелкнуть стальные браслеты на своих запястьях.
Меня ведут длинными переходами, голокамеры, парящие в нескольких метрах от нашей маленькой процессии непрерывно жужжат, транслируя на все человеческие миры казнь военного преступника-тейлаата. Я спокоен, абсолютно спокоен, и это почему-то беспокоит конвой, заставляя их настороженно оглядываться по сторонам, плотнее смыкая ряды. Неужели они ожидают, что меня будут у них отбивать? Единственный, для кого я имею значение, сейчас, скорее всего, лежит под капельницей, опутанный трубками и датчиками нейросканера, и постепенно забывает о том, кто я и кем был для него.
Нет, не думать, не вспоминать… Держать эмоции под жестким контролем. Они не узнают этой тайны. Мой мальчик будет жить. Это все, что сейчас важно для меня.
Меня оставляют на небольшой квадратной платформе. Конвой отходит на несколько десятков метров, рассредотачиваясь по периметру. Их лица серьезны и напряжены. Забавно… В оглушительно звенящей тишине военный судья зачитывает приговор. Формулировка «смертная казнь через аннигиляцию» меня забавляет.
— Вам есть, что сказать в свое оправдание? — с легким презрением в голосе спрашивает он. — Возможно, наличие каких-то смягчающих обстоятельств может существенно…
Но я лишь пожимаю плечами и отрицательно качаю головой.
Страница 3 из 38
