Фандом: Гарри Поттер. Мы близнецы Уизли. И мы счастливы.
Добавить в моё избранное
26 мин, 24 сек 356
Кажется, будто голова раскалывается на куски, виски крутит, а ухо горит, словно в огне. Я кричу от боли, молясь о том, чтобы не свалиться. Я стукаюсь головой о древко метлы и с криками зажимаю голову руками. С огромной силой течет кровь. Я чувствую, как темнеет в глазах, как стихает боль, а потом, стоит вискам взорваться болью, я теряю сознание, в последний миг ощущая, что лежу спиной на чье-то метле, а меня придерживают знакомые грубые руки.
Прихожу в себя я уже второй раз за день, и это снова отнюдь неприятно. Только в этот раз, в отличие от предыдущего, голосов в несколько раз больше. Они сливаются воедино, и мешают снова уснуть, хотя так хочется. Я различаю чьи-то быстрые шаги и взволнованный голос отца. И только буквально почувствовав взгляд Фреда у себя на лице, я открываю глаза. Мы несколько секунду молча смотрим друг на друга, и я ощущаю волну облегчения, прокатившуюся по моему телу. И я уверен, что мой брат ощущает то же самое.
А потом нас нагло прерывают остальные члены семьи, и мы говорим, смеемся, шутим, пытаемся как-то разрядить атмосферу. Хотя мои пальцы слишком часто непроизвольно тянутся к голове и натыкаются на пустоту, обвязанную белой марлей, а Фред слишком часто вздрагивает, стоит мне сделать это непроизвольное движение. Но никто не замечает этих движений и взглядов, для остальных мы навечно шутники, видящие смех во всем. Даже в собственной смерти.
Но они ошибаются. Мы тоже люди. Просто мы не можем позволить себе киснуть, просто мы давно научились скрывать чувства за почти не фальшивой улыбкой. Просто мы не такие, какими хотим казаться.
И когда нам сообщают, что Аластор Грюм, Грозный глаз, мертв, мы лишь на секунду замолкаем, уходя далеко в себя, а потом снова становимся «теми веселыми Уизли». И другим не понять, что нам тоже тяжело.
Ночью мне не спится. Я лежу на узком, неудобном диванчике в гостиной и постоянно ворочаюсь. Фреду тоже не спится, я знаю, просто он сидит с закрытыми глазами, чтобы я не прогонял его спать в комнату, как это было вечером. Я говорил, что со мной все будет нормально, но он все равно не уходил, и я был ему благодарен. Наверное, я сошел бы с ума, оставшись в одиночестве.
— Фред, — тихо шепчу я и удивляюсь собственному голосу. Никогда я еще не говорил так хрипло и надломлено.
Братишка вздрагивает и медленно поднимает голову. Я вижу его глаза — заботливые, ласковые. Я чувствую, что он готов сделать все, что я попрошу, и что ему так же плохо, как и мне, если не еще хуже. Я потерял частичку себя. Но Фред — тоже моя часть, а значит, наша потеря общая.
— Фред, почему все так? — шепчу я, и понимаю вдруг, что срываюсь. Я совершенно ясно понимаю, что сейчас просто разревусь. Что здесь, видя эти испуганные глаза, чувствуя смерть так близко, я расскажу, плача и кусая себе руки, все, о чем думал этот год. Я так долго держал это в себе, что даже порой удивляюсь, как до сих пор не сошел с ума. И все-таки я сорвался.
Не помню, что я говорил, почему плакал. Помню только пустой взгляд Фреда и его сухие, искусанные губы. Я кричал, что боюсь войны, что боюсь смерти, боюсь потерять его, Фреда. Я шептал, что так больше не может продолжаться, что я просто умру, если не станет кого-то из моих близких. Фред, кажется, говорит что-то в ответ. Но мне этого мало. Мне настолько плохо, что хочется только одного — прижаться к нему, обнять крепко-крепко и не отпускать. Наконец, он осторожно обнимает меня и гладит по волосам, пытаясь успокоить. Я реву ему в плечо, даже не пытаясь сдерживать слезы, и безостановочно шепчу что-то. Фред качает меня, словно младенца, говоря что-то незначительное и гладя по волосам. Я медленно погружаюсь в сон. Все дальше слышны убаюкивающие слова, почти не заметны качания. Я проваливаюсь в глухую темноту, и надеюсь, что нескоро из нее выберусь.
Остальное время проходит привычно. Я все так же просыпаюсь по утрам, так же смеюсь, так же шучу вместе с братом. Мы продолжаем придумывать розыгрыши и интересные «конфетки», как ласково называем свои изготовки. Мы продаем в магазине последнюю радость, делимся ею с людьми, пока в один ужасный, без сомнения, день не приходим в наш магазин и видим обгоревшие останки дома, пустые выбитые окна и понимаем, что все кончилось. Все то, что мы так старательно и заботливо выхаживали каждый день, то, что любили почти так же, как друг друга, все, что составляло нашу жизнь — погибло.
Мы молча стоим и смотрим на сгоревший дом, ловим на себе сочувствующие взгляды прохожих, которые, впрочем, слишком боятся как-то высказать свое сожаление. Хотя нам плевать. Мы бежим к магазину, роемся в обгорелых вещах и записях, и понимаем, что все потеряно. Не спасли никакие защищенные от огня шкафы, где мы хранили бесценные записи. Пропало все, что мы так тщательно делали на протяжении многих лет. Да, мы запоздало вспоминаем, что где-то в Норе хранятся наши совсем давние рецепты и изобретения, но все, что мы так долго делали — все это пропало.
Прихожу в себя я уже второй раз за день, и это снова отнюдь неприятно. Только в этот раз, в отличие от предыдущего, голосов в несколько раз больше. Они сливаются воедино, и мешают снова уснуть, хотя так хочется. Я различаю чьи-то быстрые шаги и взволнованный голос отца. И только буквально почувствовав взгляд Фреда у себя на лице, я открываю глаза. Мы несколько секунду молча смотрим друг на друга, и я ощущаю волну облегчения, прокатившуюся по моему телу. И я уверен, что мой брат ощущает то же самое.
А потом нас нагло прерывают остальные члены семьи, и мы говорим, смеемся, шутим, пытаемся как-то разрядить атмосферу. Хотя мои пальцы слишком часто непроизвольно тянутся к голове и натыкаются на пустоту, обвязанную белой марлей, а Фред слишком часто вздрагивает, стоит мне сделать это непроизвольное движение. Но никто не замечает этих движений и взглядов, для остальных мы навечно шутники, видящие смех во всем. Даже в собственной смерти.
Но они ошибаются. Мы тоже люди. Просто мы не можем позволить себе киснуть, просто мы давно научились скрывать чувства за почти не фальшивой улыбкой. Просто мы не такие, какими хотим казаться.
И когда нам сообщают, что Аластор Грюм, Грозный глаз, мертв, мы лишь на секунду замолкаем, уходя далеко в себя, а потом снова становимся «теми веселыми Уизли». И другим не понять, что нам тоже тяжело.
Ночью мне не спится. Я лежу на узком, неудобном диванчике в гостиной и постоянно ворочаюсь. Фреду тоже не спится, я знаю, просто он сидит с закрытыми глазами, чтобы я не прогонял его спать в комнату, как это было вечером. Я говорил, что со мной все будет нормально, но он все равно не уходил, и я был ему благодарен. Наверное, я сошел бы с ума, оставшись в одиночестве.
— Фред, — тихо шепчу я и удивляюсь собственному голосу. Никогда я еще не говорил так хрипло и надломлено.
Братишка вздрагивает и медленно поднимает голову. Я вижу его глаза — заботливые, ласковые. Я чувствую, что он готов сделать все, что я попрошу, и что ему так же плохо, как и мне, если не еще хуже. Я потерял частичку себя. Но Фред — тоже моя часть, а значит, наша потеря общая.
— Фред, почему все так? — шепчу я, и понимаю вдруг, что срываюсь. Я совершенно ясно понимаю, что сейчас просто разревусь. Что здесь, видя эти испуганные глаза, чувствуя смерть так близко, я расскажу, плача и кусая себе руки, все, о чем думал этот год. Я так долго держал это в себе, что даже порой удивляюсь, как до сих пор не сошел с ума. И все-таки я сорвался.
Не помню, что я говорил, почему плакал. Помню только пустой взгляд Фреда и его сухие, искусанные губы. Я кричал, что боюсь войны, что боюсь смерти, боюсь потерять его, Фреда. Я шептал, что так больше не может продолжаться, что я просто умру, если не станет кого-то из моих близких. Фред, кажется, говорит что-то в ответ. Но мне этого мало. Мне настолько плохо, что хочется только одного — прижаться к нему, обнять крепко-крепко и не отпускать. Наконец, он осторожно обнимает меня и гладит по волосам, пытаясь успокоить. Я реву ему в плечо, даже не пытаясь сдерживать слезы, и безостановочно шепчу что-то. Фред качает меня, словно младенца, говоря что-то незначительное и гладя по волосам. Я медленно погружаюсь в сон. Все дальше слышны убаюкивающие слова, почти не заметны качания. Я проваливаюсь в глухую темноту, и надеюсь, что нескоро из нее выберусь.
Остальное время проходит привычно. Я все так же просыпаюсь по утрам, так же смеюсь, так же шучу вместе с братом. Мы продолжаем придумывать розыгрыши и интересные «конфетки», как ласково называем свои изготовки. Мы продаем в магазине последнюю радость, делимся ею с людьми, пока в один ужасный, без сомнения, день не приходим в наш магазин и видим обгоревшие останки дома, пустые выбитые окна и понимаем, что все кончилось. Все то, что мы так старательно и заботливо выхаживали каждый день, то, что любили почти так же, как друг друга, все, что составляло нашу жизнь — погибло.
Мы молча стоим и смотрим на сгоревший дом, ловим на себе сочувствующие взгляды прохожих, которые, впрочем, слишком боятся как-то высказать свое сожаление. Хотя нам плевать. Мы бежим к магазину, роемся в обгорелых вещах и записях, и понимаем, что все потеряно. Не спасли никакие защищенные от огня шкафы, где мы хранили бесценные записи. Пропало все, что мы так тщательно делали на протяжении многих лет. Да, мы запоздало вспоминаем, что где-то в Норе хранятся наши совсем давние рецепты и изобретения, но все, что мы так долго делали — все это пропало.
Страница 3 из 7
