Счастливые

И тут, перед нами из ниоткуда появляются горящие буквы. Они повисают в воздухе, складываясь в гневные слова.

«Даже близнецы Уизли будут плакать».

И мы плачем. Мы плачем, черт возьми, словно идя на поводу у тех, кто совершил это зло. Мы плачем, появляясь в Норе, словно непрошенные гости. Мы плачем, направляясь к себе в комнату и встречая обеспокоенные взгляды семьи. Мы плачем, когда мама, единственная из всех, подходит и обнимает нас. И шепчет, обливаясь слезами: «Главное, что вы живы». А нам хочется кричать, что нет, ни черта это не главное, ведь теперь все, что составляло нашу жизнь, было нашим Главным, умерло. Погибло. Ушло безвозвратно. Синонимов много, но смысл один.

Весь оставшийся вечер мы проводим в молчании. Я осматриваю каждый дюйм нашей комнаты, стараясь найти хоть какие-то рецепты, записи, изобретения. Постепенно посередине комнаты скапливается немного всего того, что я смог найти. В большинстве своем это какие-то бракованные, недоделанные вещи, и теперь, я осознаю это совершенно серьезно, придется начинать именно с них.

Фред сидит на кровати, обхватив голову руками и уставившись в одну точку. Мне страшно за него. Когда я осторожно сажусь рядом и кладу руку на его плечо, он даже не шевелится и не вздрагивает. Он продолжает смотреть прямо перед собой. Я молчу. Он молчит. Мы молчим вместе, мы понимаем, что сейчас надо молчать.

А потом мы делаем то, что совершенно не должны делать. Мы вновь влезаем в эту борьбу с Волдемортом. Только на этот раз — другими способами. Но обо всем по порядку.

Через несколько дней после случая с нашим магазином, к нам заваливается Ли. Он выглядит бледным и подавленным, совсем не похожим на того Джордана, которого мы знали. Правда, потом оказывается, что он всего лишь попал под дождь, но все так же прекрасно шутит и смеется. Ему-то первому в голову и приходит устроить собственную радиостанцию, вещающую Правду. Ту самую правду, которую все так хотят, но, в то же время, боятся узнать. Нам с Фредом обидно, что эта идея приходит в голову не нам, но почти сразу мы начинаем приготовления. И уже через неделю выходит в эфир первый наш «выпуск». Ли и Фред что-то говорят, сообщают населению факты о смертях и продвижениях ОФ, подбадривают, а я молчу и только слушаю. Потом все так же молча встаю и, прежде чем уйти, тихо говорю брату и другу:

— Простите, ребят, но я считаю это неправильным. Я… я пойду, простите.

Я чувствую на себе злой взгляд Ли и обеспокоенный — Фреда. Но я не могу повернуться. Просто так будет правильнее. С каких это пор, спросите вы, я задумываюсь о том, что будет правильнее, но я просто хочу жить, и хочу, чтобы жили мои родные.

Вечером я прихожу домой, жутко уставший от долго хождения по холмам. Мне было страшно возвращаться, но и сейчас, пробираясь в комнату, я чувствую себя просто отвратительно. Я догадываюсь, как обиделся на меня Фред, как он строго взглянет на меня, назовет трусом и отвернется. Мне больно думать об этом, но я все же осторожно вхожу в комнату, подавляя в себе приступ тошноты. Вот черт, кажется, опять начинается.

На кровати сидит мой брат. Он смотрит на меня с болью, как-то по-особенному горько. Мне плохо. Я медленно прислоняюсь к стене и в тот момент, когда Фред встает, внимательно вглядываясь в меня, падаю на пол, теряя сознание.

Прихожу в себя я медленно, толчками. Сначала под спиной ощущается мягкая постель, затем на лбу — чьи-то холодные руки, а после и длинные пальцы, сжимающие мои запястья. Я вздрагиваю, приоткрывая глаза. Все расплывается. Едва приглядевшись, я замечаю, что на кровати сидит Фред, одной рукой трогая мой лоб, второй — придерживая руки. Почему-то мне страшно. Никогда раньше я не видел Фреда таким… обеспокоенным? испуганным? заботливым?

Так что же случилось?

— Фред, — шепчу я и удивляюсь собственному слабому голосу. Ох, Джордж Уизли, как же ты докатился до такой жизни?

— Тшш… — он настойчиво зажимает мне рот и несколько секунд просто, абсолютно беспричинно, улыбается.

— Прости меня, Джи, — он почти смеется, и в этот момент я начинаю волноваться насчет его адекватности. И кто тут еще больной?

— За что, Фред?

— Я никогда не думал, что все это настолько важно для тебя, Джордж. Мне всегда хотелось чувствовать себя независимым, непобедимым, но ты не такой, Джи, и в этом совершенно ничего странного нет. Знаешь, ты прав. Не надо было участвовать во всем этом… Но я должен, понимаешь? Просто если не мы, то кто тогда?

Его слова действуют на меня отрезвляюще, я почти рад, что он это сказал. Мерлин, да он прав, тысячу раз прав! Что же, черт возьми, может случиться с нами? И я смеюсь. И он смеется. И мы понимаем — сейчас надо смеяться.

И все снова возвращается. Я извиняюсь перед Ли, и мы уже втроем готовим новые и новые выпуски, придумываем пароли, и говорим, говорим, говорим. В начале программы Ли всегда рассказывает о потерях дня, и мы молчим, в память о погибших.