Фандом: Ориджиналы. Никто не знает, в каких муках порой рождаются шедевры…
Добавить в моё избранное
11 мин, 49 сек 12682
— Не думаю, что кто-то из нас троих боится тяжелой работы.
— Я не о работе как таковой, а о времени, которое она отнимает… Если Катберт вернется к актерской профессии, нам с ним не на кого будет оставить отцовское ремесло. Теперь понимаешь? Да мы все пропадем, если Катберт променяет конторку на сцену! Денежные дела кому попало не доверишь. Это тебе не актерское мастерство! Там еще можно следовать путем проб и ошибок. Сегодня, скажем, принял парнишку в труппу, а завтра увидел, что актера из него все-таки не получится — и выгнал взашей. Но с бумагами да расчетами должны работать только доверенные люди, к тому же опытные. Их нельзя менять как перчатки. А я, сам знаешь, Катберту в этих делах не помощник. Вроде родились в одной семье, учились у одних и тех же учителей, но Катберт спокойно жонглирует в уме числами с дробями, а для меня два на два перемножить — все равно что в Сити через Темзу вплавь добраться…
— Я понял, — тихо произнес Вильям. — Ты прав. И Катберт прав.
Вильям опустил голову. Его невостребованные добрые намерения осыпались, подобно осенним листьям. И тут Катберт добил его окончательно. Вновь заводить разговор о значимости работы антрепренера он после пламенной речи брата уже не стал, зато перевел тему беседы на будущую пьесу, которую Вильям представил им.
— Касательно пьесы выскажусь так, Вильям: задумка хорошая, но ты ее выруливаешь не туда. Оглянись вокруг — комедий сейчас и у конкурентов полно. Ты не скажешь ничего нового, если явишь публике еще одну смешную историю. Зато о трагической любви, смертях да о героях давно уже никто ничего крупного не писал и не ставил. Не ошибешься, если превратишь этот сюжет в трагедию. Народ к нам валом повалит!
Это были слова купца от искусства, а не актера. Тем жестче была их правота. Вильям вздохнул и спросил не без ехидства:
— И кого же мне убить?
— Прежде всего — Меркуцио, — уверенно ответил Катберт. — Он мешает. И вообще, не делай его главным героем. Его место — на заднем плане.
Вильям глянул в глаза Катберту и вдруг разглядел в их голубоватой льдистой мгле ответы на все свои невысказанные вопросы. Да, Катберт хотел бы вернуться на сцену. Да, он никогда этого не сделает. И понимает, что брат про себя радуется этому, потому что ни с кем не хочет делить свою власть над умами и душами лондонцев. Да, Катберт хотел бы сыграть Меркуцио. Для него это такой же важный персонаж, как и для самого Вильяма. Но Меркуцио, с его мечтами и фантазиями, должен умереть — и точка. Он должен отойти на задний план, а это иногда хуже, чем смерть. Слава драматурга иногда способна задушить славу актера, как это случилось с Вильямом. Конторка способна стать пыточным инструментом, как это случилось с Катбертом. Но Вильям исполнит свой долг перед театром. И Катберт тоже. А Меркуцио уйдет в никуда.
— Послушай, Вильям, Катберт дело говорит! У него нюх на вкусы публики, ты же знаешь… — в голосе Ричарда переливались нотки счастливого предвкушения новой роли. — О, идея! А что, если ты убьешь их всех? И Меркуцио, и Ромео, и Джульетту… Люди давно не видели хороших, крепких трагедий. Вот увидишь, такая пьеса прогремит, как выстрел из пушки!
Когда за окном совсем стемнело, Вильям зажег свечи. Заточил перо. Долил в чернильницу чернил. Он не торопился приступать к работе, хотя из глубины души уже рвались наружу, теснясь и толкаясь, стройные строки… Что удивительно (или совсем не удивительно?), для него больше не было проблемой примирить свой игривый, беззаботный настрой с необходимостью писать трагедию. Теперь эта необходимость давалась ему без труда. В голове сложился четкий план сюжета, прямолинейный до примитивности. Если совсем вкратце, то «они познали любовь и умерли». Что может быть проще и трагичней, в самом деле?
Название, конечно, придется поменять. «Любовь до гроба»? Нет. Банально. «Торжество смерти в Вероне»? Расплывчато как-то — сразу и не поймешь, о чем пьеса, кроме того, что где-то в Италии кто-то умер. «Жизнь и смерть двух несчастных влюбленных из Вероны»? Красиво, но по-старомодному витиевато. А публике подавай новизну. Кроме того, Катберт говорит, что чем короче название пьесы, тем лучше оно запоминается публике. И с той же целью советует включать в название имя хоть одного из героев. Ну что ж, тогда пусть будет просто «Ромео и Джульетта». Да, незатейливо, зато сразу видно, что про любовь.
Конечно, не того Вильяму хотелось, видит бог, совсем не того… Он вполне мог бы написать такую пьесу, где люди обнажали бы самые тонкие стороны своей души! Разумеется, это вышло бы в ущерб шутовским кривляньям (которые сейчас, к счастью, стремительно выходят из моды) и дешевому пафосу (который, видимо, не выйдет из моды никогда). И Вильям гордился бы этим! Но Катберту виднее. Если для того, чтобы их общий корабль под названием «театр» удержался на плаву в шумном житейском море, ему, Вильяму, придется спеленать свое воображение и заткнуть кляпом рот своему таланту — что ж, он готов пойти на это.
— Я не о работе как таковой, а о времени, которое она отнимает… Если Катберт вернется к актерской профессии, нам с ним не на кого будет оставить отцовское ремесло. Теперь понимаешь? Да мы все пропадем, если Катберт променяет конторку на сцену! Денежные дела кому попало не доверишь. Это тебе не актерское мастерство! Там еще можно следовать путем проб и ошибок. Сегодня, скажем, принял парнишку в труппу, а завтра увидел, что актера из него все-таки не получится — и выгнал взашей. Но с бумагами да расчетами должны работать только доверенные люди, к тому же опытные. Их нельзя менять как перчатки. А я, сам знаешь, Катберту в этих делах не помощник. Вроде родились в одной семье, учились у одних и тех же учителей, но Катберт спокойно жонглирует в уме числами с дробями, а для меня два на два перемножить — все равно что в Сити через Темзу вплавь добраться…
— Я понял, — тихо произнес Вильям. — Ты прав. И Катберт прав.
Вильям опустил голову. Его невостребованные добрые намерения осыпались, подобно осенним листьям. И тут Катберт добил его окончательно. Вновь заводить разговор о значимости работы антрепренера он после пламенной речи брата уже не стал, зато перевел тему беседы на будущую пьесу, которую Вильям представил им.
— Касательно пьесы выскажусь так, Вильям: задумка хорошая, но ты ее выруливаешь не туда. Оглянись вокруг — комедий сейчас и у конкурентов полно. Ты не скажешь ничего нового, если явишь публике еще одну смешную историю. Зато о трагической любви, смертях да о героях давно уже никто ничего крупного не писал и не ставил. Не ошибешься, если превратишь этот сюжет в трагедию. Народ к нам валом повалит!
Это были слова купца от искусства, а не актера. Тем жестче была их правота. Вильям вздохнул и спросил не без ехидства:
— И кого же мне убить?
— Прежде всего — Меркуцио, — уверенно ответил Катберт. — Он мешает. И вообще, не делай его главным героем. Его место — на заднем плане.
Вильям глянул в глаза Катберту и вдруг разглядел в их голубоватой льдистой мгле ответы на все свои невысказанные вопросы. Да, Катберт хотел бы вернуться на сцену. Да, он никогда этого не сделает. И понимает, что брат про себя радуется этому, потому что ни с кем не хочет делить свою власть над умами и душами лондонцев. Да, Катберт хотел бы сыграть Меркуцио. Для него это такой же важный персонаж, как и для самого Вильяма. Но Меркуцио, с его мечтами и фантазиями, должен умереть — и точка. Он должен отойти на задний план, а это иногда хуже, чем смерть. Слава драматурга иногда способна задушить славу актера, как это случилось с Вильямом. Конторка способна стать пыточным инструментом, как это случилось с Катбертом. Но Вильям исполнит свой долг перед театром. И Катберт тоже. А Меркуцио уйдет в никуда.
— Послушай, Вильям, Катберт дело говорит! У него нюх на вкусы публики, ты же знаешь… — в голосе Ричарда переливались нотки счастливого предвкушения новой роли. — О, идея! А что, если ты убьешь их всех? И Меркуцио, и Ромео, и Джульетту… Люди давно не видели хороших, крепких трагедий. Вот увидишь, такая пьеса прогремит, как выстрел из пушки!
Когда за окном совсем стемнело, Вильям зажег свечи. Заточил перо. Долил в чернильницу чернил. Он не торопился приступать к работе, хотя из глубины души уже рвались наружу, теснясь и толкаясь, стройные строки… Что удивительно (или совсем не удивительно?), для него больше не было проблемой примирить свой игривый, беззаботный настрой с необходимостью писать трагедию. Теперь эта необходимость давалась ему без труда. В голове сложился четкий план сюжета, прямолинейный до примитивности. Если совсем вкратце, то «они познали любовь и умерли». Что может быть проще и трагичней, в самом деле?
Название, конечно, придется поменять. «Любовь до гроба»? Нет. Банально. «Торжество смерти в Вероне»? Расплывчато как-то — сразу и не поймешь, о чем пьеса, кроме того, что где-то в Италии кто-то умер. «Жизнь и смерть двух несчастных влюбленных из Вероны»? Красиво, но по-старомодному витиевато. А публике подавай новизну. Кроме того, Катберт говорит, что чем короче название пьесы, тем лучше оно запоминается публике. И с той же целью советует включать в название имя хоть одного из героев. Ну что ж, тогда пусть будет просто «Ромео и Джульетта». Да, незатейливо, зато сразу видно, что про любовь.
Конечно, не того Вильяму хотелось, видит бог, совсем не того… Он вполне мог бы написать такую пьесу, где люди обнажали бы самые тонкие стороны своей души! Разумеется, это вышло бы в ущерб шутовским кривляньям (которые сейчас, к счастью, стремительно выходят из моды) и дешевому пафосу (который, видимо, не выйдет из моды никогда). И Вильям гордился бы этим! Но Катберту виднее. Если для того, чтобы их общий корабль под названием «театр» удержался на плаву в шумном житейском море, ему, Вильяму, придется спеленать свое воображение и заткнуть кляпом рот своему таланту — что ж, он готов пойти на это.
Страница 3 из 4
