Воробей под дождём

Серый, на мертвеца похож. Да еще и бьют его здесь все, кому не лень, а он хоть бы раз руку поднял на обидчика. Закроет лицо кулачищами, губу оттопырит и молчит. Я много раз видела его плачущим. А взгляд у него при этом… Такой, знаешь… — Бернадетт нахмурила куцые бровки, едва различимые на черном, как копоть, лице. — … Отсутствующий. Как будто он где-то далеко.

— Но это же ужасно, — содрогнулась Серафина, машинально убрав пальцем со щеки светлую прядь.

— Он уже привык к такой жизни и почему-то не хочет ничего в ней менять, — пожала плечами Бернадетт. — Что еще ожидать от умственно отсталого? Думаю, внутри у него уже всё выжжено магией. Она мечется, не находит выхода… Правда, иногда он как-то колдует, — сообщила Бернадетт, безразлично покачав головой. — Ты же видела тот свет! Только что это за колдовство, не представляю.

— Да, странно. Ведь палочки у него наверняка нет, — Серафина замерла в десяти ярдах от натужно хрипевшего в грязи Джона и останавливающим жестом попросила подругу говорить чуть тише. — Нет, он не может быть Обскуром, Берни. Он же взрослый. Ему не меньше двадцати лет, а Обскуры…

— … редко доживают до десяти? — привычно закончила вопрос Бернадетт. — Ты не поверишь, но ему не двадцать. Он моложе нас с тобой. Ему пятнадцать или около того.

— Что?! — воскликнула Серафина, широко открыв глаза. — Пятнадцать? Не может быть! Он же такой…

— Огромный?

— Да. И выглядит так взросло. Тогда, если он еще ребёнок, ему, тем более, нужно помочь.

Разубеждать уверенную в своей правоте Серафину Пиквери было бесполезно. Бернадетт покачала головой, на секунду прижала к лицу ладони и направилась за подругой.

Тем временем, хрип Джона стал тише, и когда девушки подошли к нему совсем близко, то услышали лишь слабое сипение.

— Эй… Э-эй, — тихо позвала Серафина. — Тебе плохо? Можешь говорить?

В широкой груди Джона что-то клокотало и певуче переливалось. Лицо казалось обсыпанным пеплом.

— Давай, мы тебе поможем, — не отступалась Серафина.

Наконец, Джонни с трудом открыл глаза. Они были полны слёз и боли, но, несмотря на это, в них мелькнуло едва уловимое изумление.

— Простите, мисс… — он помедлил. Голос его был густ и раскатист, как гром, гремящий где-то далеко, и, в то же время, полон не вяжущейся с внешностью нежности. — Вы нездешняя? Вам нельзя тут находиться.

— Почему? — Серафина непринужденным жестом подхватила пальцами длинную юбку и, подобрав её, присела на корточки рядом с Джоном, машинально взяв его за руку. — Что это?

На тыльной стороне огромной ладони несчастного зияла большая рваная рана в виде полумесяца.

— А… — он прикрыл глаза. — Не знаю, мисс. Наверное, обо что-то ударился во время работы. Я не помню.

— Меня зовут Серафина Пиквери, — сказала она мягко. — А это моя подруга Бернадетт Фуше. Она местная, а я у неё в гостях. Сама я из Саванны.

— Это далеко? — отсутствующим голосом спросил Джон.

— Да, далеко. Но это тоже Юг. Штат Джорджия. А как тебя зовут?

— Джон Коффи, мисс. Как напиток, только пишется по-другому.

— Ты умеешь писать? — изумленно спросила Серафина, с укоризной взглянув на Бернадетт. Та лишь пожала плечами в ответ.

— Только своё имя, мисс.

— Можно спросить тебя, Джон? — помолчав, произнесла Серафина. — Если не секрет, что за свет мы с Берни видели тут минут пять назад? Это ты его… — она запнулась. — … Сотворил?

Джон взглянул на Серафину и задышал чаще.

— Не бойся, я чувствую, что этим ты никому не причинил зла. Скажи мне.

— Я скажу вам, мисс. Скажу потому, что вы такая же, как и я, — Джон вымученно улыбнулся. — И она тоже, — он устало перевёл взгляд на Бернадетт. — Я просто помог маленькой птичке. Воробью. Видите, он сидит там, под крышей дома боссов Сигуров? — он сделал попытку приподняться и показать на воробьёнка. — Маленький такой и совсем беспомощный. Его потрепали кошки. У него было сломано крылышко, и он умирал. А я помог ему.

— Ты вылечил воробья? — недоверчиво спросила стоявшая поодаль и помалкивавшая до этого Бернадетт.

— Да. Теперь он сможет летать. И вырастет большим.

— А как же свет? Он откуда взялся? — не отступалась Серафина.

— Я не знаю, мисс. Просто у меня так получается. А потом, когда свет выходит наружу, внутри у меня поселяется тьма. Она всё застилает перед глазами, и мне становится страшно. Очень страшно. Я боюсь темноты. Всегда боялся. Но от неё никуда не деться. Она всегда будет сидеть во мне.

«Неужели Бернадетт права, и он действительно Обскур? Это же опасно! Не знаю, что он тут плёл насчет исцеления птички, но если тьма им завладеет, и он превратится в Обскури, от города ничего не останется».

— Послушай, Джон, — она встала. — Давай, подумаем, что делать с этой твоей тьмой. Она делает тебе больно?