Эрих

— Эрих еще ребенок, мы думаем, что он попал в детский дом.

— Хорошо бы так, дорогая, тогда его легче будет отыскать. Но если он будет бродяжничать, мы не сможем его найти, у магглов очень много бездомных детей. Вы знаете, где примерно он может быть, в каком городе?

— Мы даже не уверены, в какой он стране, — сказал я. — Но домовик сказал, что он в том месте, где громкие часы на башне и дворец у реки. Альфред говорил, что вы часто бываете у магглов, вы где-нибудь видели что-то похожее?

— Часы, дворец… — откинувшись в кресле, пробормотал Вилмор. — Мне в голову приходит только Лондон. Вестминстерский дворец стоит на берегу Темзы, и у него есть высокая башня с громкими часами. Но я могу и ошибиться, в Европе множество дворцов.

— Нужно начать поиски хоть с чего-то. Дядя, а ты сможешь достать нам маггловские карты Лондона? И узнать, где находятся приюты?

— Дайте мне пару часов, и у вас все будет.

Я еще раз сверился с картой и пошел вперед, к пересечению двух плохо освещенных улочек. Лондон оказался совсем не таким, каким я его себе представлял — темные грязные подворотни, толпы нищих, горы мусора, который никто и не думал убирать, а за углом, в двух шагах, богатые коттеджи, ювелирные лавки и рестораны. Нищета и роскошь здесь шли в ногу — сдвинешься в сторону и окажешься в сточной канаве.

Здание приюта было наполовину скрыто нависающими сверху ветвями. Маленький и темный дом скрипел от ветра, грозя развалиться на части, и я с опаской открывал одну за другой двери, находя за ними озлобленных, больных и несчастных детей. Я чувствовал себя чудовищем, понимая, как выгляжу в их глазах. Каждый раз, открывая двери, я сперва видел проблеск надежды на их лицах, а после мне в спину неслись оскорбления и плевки за то, что я — снова не тот, кого они ждали, не тот, кто заберет их к себе.

Один приют сменился другим, потом третьим, и везде я видел лишь грязь и нищету. В одном из приютов я застал телегу, на которую грузили тела — на лекарства не было денег, и дети гибли десятками, запертые в душных комнатах, без нормальной еды и света.

— Эй, парень, хватит глазеть, ты не в цирке, — прикрикнула на меня растрепанная женщина в засаленном фартуке. — Если хочешь забрать ребенка — иди к миссис Форн.

— Нет, я кое-кого ищу… одного мальчика.

— Ты о Билли, что ли? Так он на заднем дворе, обслуживает клиента.

— В смысле, обслуживает? — я неплохо знал английский, но мне все равно показалось, что я ослышался.

— В известном смысле, ртом, — хихикнула она и сделала неприличный жест. — А может, тебе и я подойду? Для такого красавчика даже скидку сделаю.

Рвало меня долго и мучительно. Даже когда в желудке ничего не осталось, меня продолжало трясти. Хотелось уничтожить, стереть всю эту мерзость. Первый раз в жизни я чувствовал такое отвращение к людям. Если родителей я презирал за их бездушие, то эти существа вызывали желание раздавить их, как мерзких насекомых.

Отдышавшись, я через силу вернулся в детский дом. В это раз я намного быстрее обошел все комнаты и расспросил персонал. Мне хотелось как можно скорее найти брата и сбежать отсюда, чтобы не видеть эти лица.

Был уже вечер. Шум города постепенно стихал, лишь изредка отдаваясь далеким цоканьем копыт по мостовой, и я совершенно без сил плелся вперед. На сегодня остался последний приют — маленькое кособокое строение на окраине Лондона, скрытое за кованой оградой, заросшей плющом. Смотрительницу я не застал, и по коридорам меня провожал сгорбленный сторож, который кашлял так громко, что я боялся, как бы он не рассыпался.

— Не знаю, кого вы тут ищите, мистер, да только здесь нет нормальных детей. У нас давно никого не забирали — боятся заразы. Всю зиму болели, я думал, никого не останется.

— Почему правительство не дает вам денег на лекарства?

— Хах, да, может, и дает, только мы их не видим. Раньше были работные дома, и кто покрепче, мог заработать себе на хлеб, а сейчас и их прикрыли. Потому мы и закрываем глаза на то, что наши ребята воруют — как тут не воровать, когда жрать нечего?

Я открыл дверь в следующую комнату и вздохнул. Нет, опять не то. На трех двухъярусных кроватях ютились тощие грязные дети, но среди них не было знакомого лица. Я уже повернулся, чтобы выйти, когда заметил у одной из девочек платок со знакомой монограммой.

— Откуда это у тебя? — я шагнул к ней, и девочка сжалась на кровати, прикрыв голову руками.

— Не трогайте ее! — вперед вышел оборванный мальчишка с расцарапанным лицом. — Она его не крала, это подарок.

— Я ничего ей не сделаю и платок не заберу — мне интересно, где мальчик, который его тебе дал? Я его ищу, он мой брат.

— Я… я не знаю, он постоянно убегал, а потом исчез, — она прижала платок к груди и робко спросила: — Вы Геллерт, да? Он вас ждал.

— Да, я Геллерт, — я с трудом проглотил вставший в горле ком.