Эрих

Год подходил к концу, за это время я перерыл кучу информации по легенде о трех артефактах, послал письмо двоюродной бабке, Батильде Бэгшот — единственной кроме родителей близкой родственнице. Она жила в Англии и, похоронив мужа, вела довольно скромный образ жизни, хотя и имела множество знакомых. Миссис Бэгшот ответила, что хоть и не знает мистера Баррингтона лично, но слышала, что он работает в св. Мунго. Она согласилась помочь мне и узнать больше об этом человеке и о том, что он, возможно, делал в нашем доме.

Я собирался домой, сдерживая внутри комок скрученных нервов. Это было совершенно не похоже на прошлогоднее возвращение, когда Эрих, смеясь, сшиб меня с ног у самого камина и не давал подняться, пока я его не защекотал. Я раз за разом говорил себе, что срываться на родителях глупо, что крики совершенно ничего не решат, но все же мне хотелось, едва выйдя из камина, вывалить им на голову все то, что тлело внутри уже много месяцев.

Дома было тихо. Просторный холл, чей мрамор расплавленным морем отражал свет свечей, был пуст — ни хозяева, ни домовики, ни брат не встречали меня из школы. Оставив чемодан у камина, я, стараясь не перейти на бег, поднялся по лестнице и распахнул двери обеденного зала. Домовики накрывали стол к ужину, раскладывали по скатерти отблескивающие боками ложки, рассыпающие блики тонкие фужеры и тяжелые блюда.

Я не стал садиться за стол — не то чтобы не было аппетита, но сейчас было не время для еды. Через десять минут вторые двери отворились и вошел отец. Он увидел меня не сразу, лишь через несколько шагов, на миг шаг его сбился, и он, кивнув мне, неторопливо сел за стол. Мать вошла минутой позднее и устроилась, по своему обыкновению, на противоположной от отца стороне.

— Добрый вечер, Геллерт, мы ждали тебя после ужина, — ее голос был мелодичным и нежным, но я нахмурился. Она была невероятно красива. Красотой мраморной статуи, росчерками кисти художника. Я никогда не видел в ней живых эмоций — только то, что необходимо, чтобы на приемах выглядеть заботливой матерью. Венера, прекрасный кусок обточенного камня.

— Вы не отвечали на мои письма, — я не смог вытолкнуть из себя обтекаемые вежливые фразы, мне поперек горла встал сжавшийся ком — первый ком готовой сорваться лавины. — Что с Эрихом?

— Мы не хотели беспокоить тебя во время занятий, Геллерт, — с отцом было несколько проще, он никогда не пытался увиливать. — В конце осени врачи обнаружили у твоего брата драконью оспу. К сожалению, болезнь зашла слишком далеко, и он не дожил до Рождества.

Легко справиться с болью, когда ты порезал руку или упал с метлы. Достаточно лишь выпить зелье или вызвать колдомедика, и вот, через пару часов ты снова в порядке и уже забыл о досадной случайности. Сложнее избавиться от боли, когда ты по глупости выпил непроверенное зелье или угодил под сглаз. Тогда придется пару дней полежать в больнице, вынести неприятные процедуры и ужасающие на вкус лечебные варева.

Как можно избавиться от боли, которая тонкой раскаленной иглой вонзилась в горло и с каждой секундой пожирает плоть, превращая ее в жирный серый прах? Когда любая физическая боль лучше, потому что игла застряла так глубоко, что ее не выцарапать, не вырезать ножом и не вытащить взмахом палочки.

Самое коварное в этой боли, что ее поначалу не ощущаешь. Игла отравлена, она разносит с кровью яд, который замораживает мысли, заставляет каменеть мышцы и медленнее биться сердце. И когда оцепенение наконец отпускает, когда ты думаешь, что тебе показалось, и вовсе не было никакой иглы, она дает о себе знать огненной пульсацией, вырывая из глотки дыхание и подсекая ноги. Яд выливается из тебя, вытекает тонкой струйкой, но это уже не поможет, ты уже горишь внутри, и от этого не излечиться. И ты будешь гореть, будешь тлеть так долго, как только сможешь, огонь ни на миг не покинет тебя, и даже когда твоя оболочка станет легкой, как тончайший пергамент — дунешь, и порвется, — даже тогда это пламя будет внутри тебя. Оно станет частью тебя.

Дом Фюрстенбергов был окружен со всех сторон цветущим садом. Деревья, тропинки и клумбы составляли причудливые узоры, в пруду сновали красные рыбки, а самый старый домовой эльф, подоткнув длинные полы белой туники, с важным видом подметал дорожки. Я давно не был в гостях у Альфреда и, признаться, соскучился по этой красоте, но сейчас она была для меня серой и застывшей.

Я устало откинулся на резную перегородку беседки и невидящим взглядом уставился в пространство. Врач с самого утра напоил меня зельями, поэтому сейчас мои мысли кружились неторопливо и плавно, как опадающие по осени листья, и я не мог толком на них сосредоточиться. Эрих… брата больше нет, он умер, растаял от тяжелой болезни, в то время как я сидел за книгами в Дурмстранге. Мне даже не дали на него взглянуть, не дали попрощаться. О чем думали родители и сожалели ли они о случившемся — мне неизвестно. Как больно, когда все, к чему ты стремился в жизни, рушится в один миг.