Фандом: Гарри Поттер. О том, что было после операции «Семь Поттеров».
Добавить в моё избранное
30 мин, 2 сек 16031
и первым же бросится прочь, чуть что пойдет не так. Для Беллатрикс все это было неважно: служить Лорду — само по себе большая честь, но зачастую многое зависело именно от того, кто сейчас находился подле него. И если это будет Люциус… проигрыш им обеспечен.
— Ты же картежник, Лестрейндж, — протянула она, отхлебывая из горла. — Ты же гребаный игрок, ты же знаешь, что такое играть при повышающихся ставках… Мерлиновы яйца, почему ты пасуешь именно сейчас?
Карты. Вот за что еще она его ненавидела. Больше даже, чем за опиум и шлюх из Лютного, которых он знал почти поименно — информаторы, мол. У Блэков в карты не играли — отец и дяди предпочитали шахматы, даже во время приемов — поэтому «покер», «преферанс» и иже с ними казались маленькой Белле чем-то чужим и грязным, исходящим из другого мира, пахшего дешевыми духами и табаком, где столы были сплошь«ломберными», а не обеденными, а женщины — «продажными». И тут выясняется, что человек, за которого она вышла замуж, тоже причастен к этому далекому и скверному миру.
Как бы Родольфус ни посмеивался, как бы ни говорил, что, даже если они разорятся, им все равно будет на что жить, какие бы подарки с выигрышей ни приносил жене и брату, Беллатрикс все равно злилась, когда он уходил играть, да и вообще уходил в ночь из дому не по делам. Злилась на то, что утром, может быть, ей срочно придется бежать в ломбард в Лютный и закладывать свои драгоценности, потому, что благоверный проигрался в пух и прах (такого никогда не случалось, но все же); злилась потому, что утром он может не придти, и ей придется просить Долохова прочесать пару борделей в том же Лютном, а то кое-кто решил молодость вспомнить; злилась на то, что он может не придти не только утром, но и вечером, и прочесывать тогда надо будет не бордели, а опиумные курильни в Лаймхаусе, и хорошо, если в Лаймхаусе: портключ до Сингапура — дело пяти минут… Злилась в конце концов (хоть и не признавалась себе) на то, что этого мерзавца рано или поздно подкараулят в подворотне — и все, пиши пропало.
Но, как выяснилось много позже, бояться следовало не проигрыша. И даже не шальной Авады.
Весной, когда все арестованные в Министестве вернулись по домам, Родольфус был в подозрительно приподнятом настроении. На ее вопрос, в чем причина, только отмахнулся и сказал, что если они вдруг проиграют, то беспокоиться им все равно будет не о чем. Мало-помалу Беллатрикс вытянула из него остальное: оказывается, он сыграл со Скрмиджером в карты на амнистию для них троих — них и Рабастана — и выиграл.
То, что его ставкой в игре была его собственная душа, и играли они на амнистию против Поцелуя дементора, Беллатрикс узнала недавно.
Тогда же она устроила ему первый с января девяносто шестого скандал в духе тетушки Вальбурги: заперла двери, наложила заглушающие чары, а потом перебила об его дурную рыжую башку все, что могло биться, поливая его при этом отборной портовой руганью, которой у них же с Долоховым и научилась. Он же спокойно сидел в кресле, курил, держал щиты, а потом, когда она выдохлась и в комнате закончилось все фарфоровое, стеклянное и хрустальное, спросил: «Угомонилась?»…
… Из воспоминаний, смешанных с алкогольной дремотой, Беллатрикс вырвали шаги. Тихие, неторопливые, шелестящие; она хорошо знала их и, может быть, не услышала бы… не неси они в себе неясной угрозы.
— Милорд.
— Беллатрикс.
Сухо и по-деловому. Кто придумал, будто бы она влюблена в Темного Лорда? Восхищается им, поклоняется ему — да, но любить… изменять — людям ли, клятвам ли — не в ее правилах.
— Не ожидал увидеть тебя здесь.
— Мне хотелось побыть одной, милорд.
— Вот как? — Темный Лорд стоял прямо у нее за спиной. — Несомненно, ты здесь была абсолютно одна до моего прихода.
— Родольфус… не в счет. Он все равно ничего не слышит.
— Это хорошо.
Беллатрикс непроизвольно сжала край импровизированной кровати. Что-то в голосе Лорда ей не нравилось… что?
— Зачем вы пришли сюда, милорд? Вы искали меня?
— Нет, не тебя, — Темный Лорд сделал небольшую паузу. — Трэверс сказал, что твой муж умирает.
— Это не совсем так…
— Печально, — Темный Лорд, казалось, не слышал ее. — Я знал его с детства… лет с двенадцати. Он был верен мне, как никто другой — верен не только Лорду Судеб Волдеморту, но и, стыдно сказать, Тому Реддлу.
— Он и сейчас верен вам. Мы все — он, я, Рабастан…
— Белла.
Лучше замолчи. Эту интонацию она тоже хорошо знала.
— Он умирает. Трэверс сказал, что ему осталось не больше двух дней, — Темный Лорд поддернул рукава и достал палочку. — Негоже мешать уходить тем, кто уже почти мертв. Обычно это делает Макнейр, но… сыну своего старого соратника я сам окажу последнее милосердие. Пропусти меня.
Беллатрикс не сдвинулась с места.
— Ты же картежник, Лестрейндж, — протянула она, отхлебывая из горла. — Ты же гребаный игрок, ты же знаешь, что такое играть при повышающихся ставках… Мерлиновы яйца, почему ты пасуешь именно сейчас?
Карты. Вот за что еще она его ненавидела. Больше даже, чем за опиум и шлюх из Лютного, которых он знал почти поименно — информаторы, мол. У Блэков в карты не играли — отец и дяди предпочитали шахматы, даже во время приемов — поэтому «покер», «преферанс» и иже с ними казались маленькой Белле чем-то чужим и грязным, исходящим из другого мира, пахшего дешевыми духами и табаком, где столы были сплошь«ломберными», а не обеденными, а женщины — «продажными». И тут выясняется, что человек, за которого она вышла замуж, тоже причастен к этому далекому и скверному миру.
Как бы Родольфус ни посмеивался, как бы ни говорил, что, даже если они разорятся, им все равно будет на что жить, какие бы подарки с выигрышей ни приносил жене и брату, Беллатрикс все равно злилась, когда он уходил играть, да и вообще уходил в ночь из дому не по делам. Злилась на то, что утром, может быть, ей срочно придется бежать в ломбард в Лютный и закладывать свои драгоценности, потому, что благоверный проигрался в пух и прах (такого никогда не случалось, но все же); злилась потому, что утром он может не придти, и ей придется просить Долохова прочесать пару борделей в том же Лютном, а то кое-кто решил молодость вспомнить; злилась на то, что он может не придти не только утром, но и вечером, и прочесывать тогда надо будет не бордели, а опиумные курильни в Лаймхаусе, и хорошо, если в Лаймхаусе: портключ до Сингапура — дело пяти минут… Злилась в конце концов (хоть и не признавалась себе) на то, что этого мерзавца рано или поздно подкараулят в подворотне — и все, пиши пропало.
Но, как выяснилось много позже, бояться следовало не проигрыша. И даже не шальной Авады.
Весной, когда все арестованные в Министестве вернулись по домам, Родольфус был в подозрительно приподнятом настроении. На ее вопрос, в чем причина, только отмахнулся и сказал, что если они вдруг проиграют, то беспокоиться им все равно будет не о чем. Мало-помалу Беллатрикс вытянула из него остальное: оказывается, он сыграл со Скрмиджером в карты на амнистию для них троих — них и Рабастана — и выиграл.
То, что его ставкой в игре была его собственная душа, и играли они на амнистию против Поцелуя дементора, Беллатрикс узнала недавно.
Тогда же она устроила ему первый с января девяносто шестого скандал в духе тетушки Вальбурги: заперла двери, наложила заглушающие чары, а потом перебила об его дурную рыжую башку все, что могло биться, поливая его при этом отборной портовой руганью, которой у них же с Долоховым и научилась. Он же спокойно сидел в кресле, курил, держал щиты, а потом, когда она выдохлась и в комнате закончилось все фарфоровое, стеклянное и хрустальное, спросил: «Угомонилась?»…
… Из воспоминаний, смешанных с алкогольной дремотой, Беллатрикс вырвали шаги. Тихие, неторопливые, шелестящие; она хорошо знала их и, может быть, не услышала бы… не неси они в себе неясной угрозы.
— Милорд.
— Беллатрикс.
Сухо и по-деловому. Кто придумал, будто бы она влюблена в Темного Лорда? Восхищается им, поклоняется ему — да, но любить… изменять — людям ли, клятвам ли — не в ее правилах.
— Не ожидал увидеть тебя здесь.
— Мне хотелось побыть одной, милорд.
— Вот как? — Темный Лорд стоял прямо у нее за спиной. — Несомненно, ты здесь была абсолютно одна до моего прихода.
— Родольфус… не в счет. Он все равно ничего не слышит.
— Это хорошо.
Беллатрикс непроизвольно сжала край импровизированной кровати. Что-то в голосе Лорда ей не нравилось… что?
— Зачем вы пришли сюда, милорд? Вы искали меня?
— Нет, не тебя, — Темный Лорд сделал небольшую паузу. — Трэверс сказал, что твой муж умирает.
— Это не совсем так…
— Печально, — Темный Лорд, казалось, не слышал ее. — Я знал его с детства… лет с двенадцати. Он был верен мне, как никто другой — верен не только Лорду Судеб Волдеморту, но и, стыдно сказать, Тому Реддлу.
— Он и сейчас верен вам. Мы все — он, я, Рабастан…
— Белла.
Лучше замолчи. Эту интонацию она тоже хорошо знала.
— Он умирает. Трэверс сказал, что ему осталось не больше двух дней, — Темный Лорд поддернул рукава и достал палочку. — Негоже мешать уходить тем, кто уже почти мертв. Обычно это делает Макнейр, но… сыну своего старого соратника я сам окажу последнее милосердие. Пропусти меня.
Беллатрикс не сдвинулась с места.
Страница 6 из 9
