Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. У каждого человека в этом мире где-то существует вторая половина души. Две половины всегда будет неудержимо тянуть друг ко другу, даже если им не суждено встретиться. А повстречать свою родственную душу — разве не это то, о чём мечтает каждый человек? Или всё же не каждый?
Добавить в моё избранное
23 мин, 7 сек 3276
Когда младший Савиньяк окончательно приходит в себя, вокруг темно, но в этот раз глаза ни при чём — это ночь. Он смутно осознаёт, что, кажется, находится в каком-то походном лазарете — насколько можно разглядеть в весьма скудно освещении, лазарет представляет собой просторный шатёр со множеством лежанок для больных, и все они, похоже, заняты. Попытка приподняться, опираясь на правую руку, бесславно проваливается — рука немедленно подгибается, а плечо взрывается такой болью, что в глазах снова темнеет, в этот раз — до утра.
Утром голова болит всё так же, и пожилой мужчина с суровым лицом и усталыми глазами — лекарь — вправляет Арно плечо и меняет повязку, при этом непрерывно ругаясь на дриксен. В иностранных языках виконт Сэ не силён — более из нежелания учиться, чем по каким-либо другим причинам, — но и его скудных познаний хватает, чтобы помимо нецензурной брани (которая, в отличие от прочих слов, выучивалась в своё время как-то сама собой) разобрать некоторое количество необходимой сейчас как воздух информации. Во-первых, он в плену — что, в принципе, с наступлением утра стало очевидно и без лишних объяснений. Во-вторых, плечо у него то ли сломано, то ли выбито из сустава, то ли и то и другое сразу, и двигать правой рукой не следует хотя бы потому, что в следующий раз сердобольный лекарь заново вправлять кости не будет. В-третьих, у лекаря есть занятия поважнее, чем возиться с никому здесь не нужным пленником, поэтому всё, что сейчас от этого пленника требуется — лежать тихо и не мешаться. Лежать громко Арно не смог бы при всём желании — напротив, он с удовольствием приглушил бы и все остальные звуки вокруг, потому как даже самый тихий из них ощущается, как удар по голове. Что именно не так с его головой из слов лекаря Савиньяк не понял вообще ничего, хотя, конечно, по некоторым симптомам — вроде воспоминания о летящем прямо в него дереве, окровавленных бинтов на лбу и непрекращающейся боли — можно сделать предположение, что досталось этой части тела не в пример сильнее, чем всем остальным.
Арно лежит, стараясь лишний раз не двигаться, потому что любое движение вызывает резкую тошноту и новые приступы головной боли. Он старательно прислушивается к любым разговорам, которые до него доносятся, и думает о том, что по возвращении домой (а под домом он, конечно, подразумевает родимую армию) всерьёз возьмётся заполнять пробелы в своём образовании. Из более-менее полезной информации Савиньяк выясняет только, что вытащенный им офицер был чем-то весьма ценен для «гусей», и это благодаря ему раненого талигойца держат в лазарете, переводя на него и без того стремительно редеющие запасы лекарств. Ещё Арно думает о том, что всезнайка-Придд на его месте наверняка сумел бы почерпнуть гораздо больше ценных сведений. И зачем-то о том, что Валентин наверняка не отказался бы помочь ему в изучении «гусиного» языка. Впрочем, последняя мысль немедленно с позором изгоняется из многострадальной головы, зато на смену ей вновь приходит воспоминание о последней встрече с полковником. Ладонь тут же отзывается лёгким покалыванием, но, как и в предыдущие восемнадцать раз, ничего, похожего на метку, на ней не видно. И, как и в предыдущие восемнадцать раз, Арно думает, что ему, должно быть, просто показалось. Хотя с каждым разом его уверенность в этом тает, уступая место всё более крепнущему подозрению, что метка непременно появится, если повторить рукопожатие, когда — если — на Придде не будет перчаток.
Виконт Сэ никогда не пытался найти свою родственную душу. Откровенно говоря, никогда не хотел. Он не знает, хочет ли этого сейчас, но осознание, что у них с Валентином, быть может, единственных в целом мире (хотя, конечно, нельзя утверждать наверняка, что прецедентов никогда не было) есть выбор, несколько обескураживает. Арно внезапно вспоминает, что герцог Алва никогда не снимает перчатки на людях. Эмиль говорил, что это порождает при дворе множество сплетен о том, есть ли у Первого Маршала метка на руке и с кем она его объединяет, но правда заключается в том, что никакой метки нет — и не будет, потому что Рокэ этого не допустит. Это тоже своего рода выбор, и, попав в армию, младший Савиньяк начал прекрасно понимать Алву: здорово иметь рядом самого надёжного в мире напарника. Но как же ужасно от этого напарника зависеть. И как же кошмарно должно быть его потерять.
В лазарете явно не хватает мест — Арно понимает это, когда в голове проясняется достаточно для того, чтобы оторвать её от подушки и оглядеться при дневном свете. Раненых не просто много — их очень много, и даже несведущему в медицине теньенту очевидно, что многие из них не выживут. Он смотрит на мрачное лицо лекаря, когда тот недовольным тоном осведомляется у пленника, не нужна ли тому притупляющая боль настойка, и видит какую-то тоскливую безнадёжность в усталых, колючих, но добрых глазах. Лекарь предлагает настойку каждое утро, когда обходит всех пациентов.
Утром голова болит всё так же, и пожилой мужчина с суровым лицом и усталыми глазами — лекарь — вправляет Арно плечо и меняет повязку, при этом непрерывно ругаясь на дриксен. В иностранных языках виконт Сэ не силён — более из нежелания учиться, чем по каким-либо другим причинам, — но и его скудных познаний хватает, чтобы помимо нецензурной брани (которая, в отличие от прочих слов, выучивалась в своё время как-то сама собой) разобрать некоторое количество необходимой сейчас как воздух информации. Во-первых, он в плену — что, в принципе, с наступлением утра стало очевидно и без лишних объяснений. Во-вторых, плечо у него то ли сломано, то ли выбито из сустава, то ли и то и другое сразу, и двигать правой рукой не следует хотя бы потому, что в следующий раз сердобольный лекарь заново вправлять кости не будет. В-третьих, у лекаря есть занятия поважнее, чем возиться с никому здесь не нужным пленником, поэтому всё, что сейчас от этого пленника требуется — лежать тихо и не мешаться. Лежать громко Арно не смог бы при всём желании — напротив, он с удовольствием приглушил бы и все остальные звуки вокруг, потому как даже самый тихий из них ощущается, как удар по голове. Что именно не так с его головой из слов лекаря Савиньяк не понял вообще ничего, хотя, конечно, по некоторым симптомам — вроде воспоминания о летящем прямо в него дереве, окровавленных бинтов на лбу и непрекращающейся боли — можно сделать предположение, что досталось этой части тела не в пример сильнее, чем всем остальным.
Арно лежит, стараясь лишний раз не двигаться, потому что любое движение вызывает резкую тошноту и новые приступы головной боли. Он старательно прислушивается к любым разговорам, которые до него доносятся, и думает о том, что по возвращении домой (а под домом он, конечно, подразумевает родимую армию) всерьёз возьмётся заполнять пробелы в своём образовании. Из более-менее полезной информации Савиньяк выясняет только, что вытащенный им офицер был чем-то весьма ценен для «гусей», и это благодаря ему раненого талигойца держат в лазарете, переводя на него и без того стремительно редеющие запасы лекарств. Ещё Арно думает о том, что всезнайка-Придд на его месте наверняка сумел бы почерпнуть гораздо больше ценных сведений. И зачем-то о том, что Валентин наверняка не отказался бы помочь ему в изучении «гусиного» языка. Впрочем, последняя мысль немедленно с позором изгоняется из многострадальной головы, зато на смену ей вновь приходит воспоминание о последней встрече с полковником. Ладонь тут же отзывается лёгким покалыванием, но, как и в предыдущие восемнадцать раз, ничего, похожего на метку, на ней не видно. И, как и в предыдущие восемнадцать раз, Арно думает, что ему, должно быть, просто показалось. Хотя с каждым разом его уверенность в этом тает, уступая место всё более крепнущему подозрению, что метка непременно появится, если повторить рукопожатие, когда — если — на Придде не будет перчаток.
Виконт Сэ никогда не пытался найти свою родственную душу. Откровенно говоря, никогда не хотел. Он не знает, хочет ли этого сейчас, но осознание, что у них с Валентином, быть может, единственных в целом мире (хотя, конечно, нельзя утверждать наверняка, что прецедентов никогда не было) есть выбор, несколько обескураживает. Арно внезапно вспоминает, что герцог Алва никогда не снимает перчатки на людях. Эмиль говорил, что это порождает при дворе множество сплетен о том, есть ли у Первого Маршала метка на руке и с кем она его объединяет, но правда заключается в том, что никакой метки нет — и не будет, потому что Рокэ этого не допустит. Это тоже своего рода выбор, и, попав в армию, младший Савиньяк начал прекрасно понимать Алву: здорово иметь рядом самого надёжного в мире напарника. Но как же ужасно от этого напарника зависеть. И как же кошмарно должно быть его потерять.
В лазарете явно не хватает мест — Арно понимает это, когда в голове проясняется достаточно для того, чтобы оторвать её от подушки и оглядеться при дневном свете. Раненых не просто много — их очень много, и даже несведущему в медицине теньенту очевидно, что многие из них не выживут. Он смотрит на мрачное лицо лекаря, когда тот недовольным тоном осведомляется у пленника, не нужна ли тому притупляющая боль настойка, и видит какую-то тоскливую безнадёжность в усталых, колючих, но добрых глазах. Лекарь предлагает настойку каждое утро, когда обходит всех пациентов.
Страница 5 из 7
