Фандом: Отблески Этерны. Soulmate-AU. У каждого человека в этом мире где-то существует вторая половина души. Две половины всегда будет неудержимо тянуть друг ко другу, даже если им не суждено встретиться. А повстречать свою родственную душу — разве не это то, о чём мечтает каждый человек? Или всё же не каждый?
Добавить в моё избранное
23 мин, 7 сек 3277
Каждое утро Арно упрямо от неё отказывается, прекрасно понимая, что вокруг слишком много людей, которым гораздо хуже, чем ему, а лекарств и без того не хватает. Мэтр Хоффманн — так зовут лекаря его немногочисленные помощники — бурчит что-то явно неодобрительное, но никогда не настаивает.
Арно переводят из лазарета к остальным пленникам, как только его перестаёт выворачивать наизнанку при попытке встать с постели. Пленных держат в нескольких хорошо охраняемых палатках; в той, где оказался теньент Сэ, вместе с ним обитает ещё десяток человек, но ни один из них ему не знаком. Позже он, конечно, исправит это упущение, но пока голова ещё слишком сильно болит для того, чтобы связно разговаривать. Савиньяк сворачивается под одеялом, обхватив голову здоровой рукой, и старается не думать о том, сколько потерь понесла талигойская армия в том же самом сражении, которое переполнило лазареты дриксов. Пытается заставить себя не видеть перед закрытыми глазами лица людей, которых он, быть может, больше никогда не встретит. Арно чувствует, как внутри него что-то скручивается в тугой болезненный комок, не давая дышать. И он цедит воздух сквозь зубы и заставляет себя вернуться к обдумыванию гипотетического выбора: хочет ли теньент Сэ быть навсегда связанным меткой именно с полковником Приддом, или нет. Он рассматривает эту мысль со всех сторон, смакует, пробует на вкус, никогда не приходя ни к какому однозначному выводу. Потому что в глубине души — там, куда Арно теперь запрещает себе заглядывать — знает, что, приняв решение, будет вынужден столкнуться лицом к лицу с вопросом, ответ на который жаждет получить с пугающей его самого силой: выжил ли после битвы Валентин?
Арно Савиньяк — внук, сын и брат военных; он с первого дня пребывания в армии чувствует себя там лучше, чем дома; он всегда отдавал себе отчёт в том, что на поле боя люди, вообще-то, умирают, что умереть может любой из них в любой момент; ему уже доводилось терять тех, с кем ещё вчера сражался бок о бок, и он никогда не считал себя склонным к длительным и глубоким переживаниям по этому, да и по любому другому поводу. Арно Савиньяк оказался совершенно не готов к мысли о том, что Валентин Придд может быть уже давно и безнадёжно мёртв, и он, Арно, не знает об этом, потому что на его руке нет внезапно ставшей необходимой как воздух метки.
Мысль о том, что эта метка, быть может, не нужна самому Валентину, приходит Савиньяку в голову много позже.
… и как говорят о связи родственных душ поэты, «отношения эти ближе родства, крепче дружбы и сильней любви. И нет никого, кто познал бы их и пожалел об этом»…
Арно дописывает последнее слово, оставляет в конце жирную кляксу вместо точки и сворачивает письмо, не удосужившись его перечитать. От долгой утренней тряски в седле голова снова начала болеть, хотя почти не беспокоила его последние несколько дней. На прощание лекарь едва ли не на пальцах объяснил без пяти минут бывшему пленнику, что боли пройдут ещё не скоро, но легкомысленный Савиньяк не задумывался об этом, пока под конец пути от боли не начало двоиться в глазах. Именно поэтому ему сперва показалось, что встречать его явились оба старших брата, и он с тоской представлял себе двойную порцию нотаций, пока не понял, что брат перед ним только один — старший старший. Что, впрочем, от нотаций не избавило.
Он предпочёл бы, чтобы его встретил Эмиль. Или генерал Ариго. На худой конец — Райнштайнер. Ему плевать, насколько это плохо с моральной точки зрения — предпочитать чужих, в общем-то, людей родному брату. Потому что, возвращаясь после плена и ранения, хочется, чтобы тебе хотя бы обрадовались. А не отчитывали так, словно ты нашкодивший пятилетний мальчишка, а не офицер армии. Ли в выражениях особо не стеснялся, так что к концу короткой, но информативной речи, из которой явственно следовало, что младший брат двух генералов, по меньшей мере, неизлечимый идиот, означенному младшему брату меньше всего на свете хотелось рассказывать о том, как он вообще очутился в плену, не говоря уже о ранах. Плечо у него зажило полностью, а некрасивый шрам на лбу удачно закрывали отросшие волосы, так что неудобных вопросов легко удалось избежать, а вот унизительного заточения в казарме до тех пор, пока не будет написано длинное и подробное письмо матери — нет.
Младший младший Савиньяк снова чувствует себя ребёнком: когда-то в детстве его точно так же отправляли в свою комнату, оставляя без ужина, когда хулиганские выходки выходили за рамки дозволенного. В другое время он, быть может, наплевал бы на указания старшего из принципа, схлопотав при этом неприятности куда как посерьёзней — с Лионеля сталось бы объявить это нарушением приказа вышестоящего офицера, хотя требование написать письмо матери не имеет к армейской субординации никакого отношения. Но сейчас Арно не до отстаивания собственных принципов — ему надо найти хоть кого-нибудь, кто сможет ответить на вопросы о битве. На один вопрос, который волнует теньента больше всего.
Арно переводят из лазарета к остальным пленникам, как только его перестаёт выворачивать наизнанку при попытке встать с постели. Пленных держат в нескольких хорошо охраняемых палатках; в той, где оказался теньент Сэ, вместе с ним обитает ещё десяток человек, но ни один из них ему не знаком. Позже он, конечно, исправит это упущение, но пока голова ещё слишком сильно болит для того, чтобы связно разговаривать. Савиньяк сворачивается под одеялом, обхватив голову здоровой рукой, и старается не думать о том, сколько потерь понесла талигойская армия в том же самом сражении, которое переполнило лазареты дриксов. Пытается заставить себя не видеть перед закрытыми глазами лица людей, которых он, быть может, больше никогда не встретит. Арно чувствует, как внутри него что-то скручивается в тугой болезненный комок, не давая дышать. И он цедит воздух сквозь зубы и заставляет себя вернуться к обдумыванию гипотетического выбора: хочет ли теньент Сэ быть навсегда связанным меткой именно с полковником Приддом, или нет. Он рассматривает эту мысль со всех сторон, смакует, пробует на вкус, никогда не приходя ни к какому однозначному выводу. Потому что в глубине души — там, куда Арно теперь запрещает себе заглядывать — знает, что, приняв решение, будет вынужден столкнуться лицом к лицу с вопросом, ответ на который жаждет получить с пугающей его самого силой: выжил ли после битвы Валентин?
Арно Савиньяк — внук, сын и брат военных; он с первого дня пребывания в армии чувствует себя там лучше, чем дома; он всегда отдавал себе отчёт в том, что на поле боя люди, вообще-то, умирают, что умереть может любой из них в любой момент; ему уже доводилось терять тех, с кем ещё вчера сражался бок о бок, и он никогда не считал себя склонным к длительным и глубоким переживаниям по этому, да и по любому другому поводу. Арно Савиньяк оказался совершенно не готов к мысли о том, что Валентин Придд может быть уже давно и безнадёжно мёртв, и он, Арно, не знает об этом, потому что на его руке нет внезапно ставшей необходимой как воздух метки.
Мысль о том, что эта метка, быть может, не нужна самому Валентину, приходит Савиньяку в голову много позже.
… и как говорят о связи родственных душ поэты, «отношения эти ближе родства, крепче дружбы и сильней любви. И нет никого, кто познал бы их и пожалел об этом»…
Арно дописывает последнее слово, оставляет в конце жирную кляксу вместо точки и сворачивает письмо, не удосужившись его перечитать. От долгой утренней тряски в седле голова снова начала болеть, хотя почти не беспокоила его последние несколько дней. На прощание лекарь едва ли не на пальцах объяснил без пяти минут бывшему пленнику, что боли пройдут ещё не скоро, но легкомысленный Савиньяк не задумывался об этом, пока под конец пути от боли не начало двоиться в глазах. Именно поэтому ему сперва показалось, что встречать его явились оба старших брата, и он с тоской представлял себе двойную порцию нотаций, пока не понял, что брат перед ним только один — старший старший. Что, впрочем, от нотаций не избавило.
Он предпочёл бы, чтобы его встретил Эмиль. Или генерал Ариго. На худой конец — Райнштайнер. Ему плевать, насколько это плохо с моральной точки зрения — предпочитать чужих, в общем-то, людей родному брату. Потому что, возвращаясь после плена и ранения, хочется, чтобы тебе хотя бы обрадовались. А не отчитывали так, словно ты нашкодивший пятилетний мальчишка, а не офицер армии. Ли в выражениях особо не стеснялся, так что к концу короткой, но информативной речи, из которой явственно следовало, что младший брат двух генералов, по меньшей мере, неизлечимый идиот, означенному младшему брату меньше всего на свете хотелось рассказывать о том, как он вообще очутился в плену, не говоря уже о ранах. Плечо у него зажило полностью, а некрасивый шрам на лбу удачно закрывали отросшие волосы, так что неудобных вопросов легко удалось избежать, а вот унизительного заточения в казарме до тех пор, пока не будет написано длинное и подробное письмо матери — нет.
Младший младший Савиньяк снова чувствует себя ребёнком: когда-то в детстве его точно так же отправляли в свою комнату, оставляя без ужина, когда хулиганские выходки выходили за рамки дозволенного. В другое время он, быть может, наплевал бы на указания старшего из принципа, схлопотав при этом неприятности куда как посерьёзней — с Лионеля сталось бы объявить это нарушением приказа вышестоящего офицера, хотя требование написать письмо матери не имеет к армейской субординации никакого отношения. Но сейчас Арно не до отстаивания собственных принципов — ему надо найти хоть кого-нибудь, кто сможет ответить на вопросы о битве. На один вопрос, который волнует теньента больше всего.
Страница 6 из 7
