Фандом: Гарри Поттер. Двадцать лет спустя… Весь мир против, и только смеются вслед? И бьют с отмашкой, не давая шанс на ответ. Есть выбор: прогнуться под них и стать как все, или как белки стараться и бегать в их колесе. Сумеем и драться до крови, друг другу прикрывая спины… А можем Свой Мир придумать, Нашего Счастья Долины…
Добавить в моё избранное
23 мин, 21 сек 3010
Я попытался поднять голову, но кружение комнаты заставило закрыть глаза. Надо сосредоточиться…
Ты, Люциус, уже не один раз спасал нас обоих… Надо сосредоточиться!
Так вот, для чего я маг…
— Доктор, сколько у него времени?
— Что? — удивлённо обернулся на мой не очень внятный вопрос врач. — Вы о своём родственнике? Я вам всё объяснил, мистер. Вам самому хорошо бы обратить внимание на собственное здоровье. А ваш дядя без специальной аппаратуры не протянет и пары недель.
— А с аппаратурой? Две недели — это очень мало, за две недели я точно не успею.
— О чём это вы?
— Возможно ли что-то сделать?
— Какой вы странный. Наивный, право. Я вам объяснил. Мы — не боги. И не волшебники, что тут сделаешь? Вы, конечно, вправе надеяться, но есть же объективные вещи. Даже если найдёте несколько сотен тысяч фунтов и купите своему дяде самое современное реанимационное оборудование, то больше полугода он не протянет. Вам нужен консервированный овощ? А надеяться можно, отчего же не надеяться, даже нужно, но только на чудо. Они, чудеса, кстати, частенько происходят, только почему-то не в мои дежурства. Помолиться тоже иногда помогает.
— Полгода? Да, у меня есть деньги, сколько стоит это ваше оборудование?
Уходя, я поцеловал Люциуса в краешек глаза, чуть коснулся языком жёстких ресниц и мысленно, будучи почему-то абсолютно уверен, что тот слышит, попросил потерпеть. Уже почти оторвав пальцы от его слабой ладони, почувствовал едва заметное шевеление. Показалось? На этот раз точно нет. Несколько месяцев кропотливой работы. Никогда особо не любил исследовательскую научную деятельность, лабораторную рутину, множественные нудные опыты, подтверждающие главное правило изыскателя: отрицательный результат — тоже результат. А работа в архивах и библиотечный поиск вообще вызывали у меня приступы сонливости. Но теперь я мог часами, забывая про сон и еду, да что там, сутками, изредка ловя уважительные тревожные взгляды библиотекарей, работать со старинными талмудами и современными изданиями по истории и теории магии, зельям, изучать немногочисленные допущенные в свободную публикацию работы Отдела Тайн, древние неклассифицированные рукописи колдунов, разработки национальных волшебных традиций. Работать приходилось под обороткой, это отнимало много сил, я купил простенькую «левую» волшебную палочку, но так и не смог к ней толком приспособиться, применял с чрезмерной осторожностью. Люциуса навещал редко, сидел у него не долго, деньги врачу передавал регулярно, и чеками, и наличными. Старался особо не приглядываться к малопривлекательному внешнему виду аманта, а тратить эмоции, силы и магию на легилименцию считал непозволительной роскошью. Шрам больше не болел, значит, Люциус сказал и показал мне всё, что хотел и мог, значит, я на верном пути. Только бы успеть…
Полугодичный срок теперь не казался мне достаточным для столь сложного и неоднозначного предприятия, как поиски сведений о крайне редком и практически неизвестном зелье, которое даже опытные маги традиционно относят к категории легенд или примитивных выдумок, не имеющих ничего общего с магической реальностью. У этого сказочного зелья и определённого названия-то не было. Я чисто условно сам для себя назвал его «Сигрейв», даже не знаю, почему… просто вертелось в голове название той деревушки, возле которой вынырнул из своей удивительной и неправдоподобно-удачной трансгрессии мой Малфой. Да, на свете бывают чудеса. Боги иногда слышат нас, сказки оживают. Любовь — одна из них. Мне ли, магу, не верить в это?
Я теперь мог бы, наверное, защитить степень по нескольким сложным разделам прикладной и теоретической магии — столько всего узнал и выучил за месяцы непрестанных поисков моего Грааля. Сигрейва… Более-менее наметив план исследований, безвылазно засел в лаборатории. Это были странные месяцы, удивительные дни. Взяться за такое предприятие мог только сумасшедший… или сумасшедший влюблённый…
Я редко видел Люциуса, почти не думал о нём, даже не разговаривал с ним мысленно — голова была 24 часа в сутки занята сбором и обработкой разрозненных непроверенных сведений, анализом многочисленных опытов и прочими премудростями. Даже во сне я видел зашифрованные записи, разбирал рукописные тексты, переводил руны и древние языки, мешал в котлах варящиеся яды и катализаторы. Но могу поклясться, что более близки мы с амантом не были никогда в жизни! Я жил для него, дышал для него, для нас… Иногда мне казалось, что не мои руки, а его, Люциуса, осторожно трогают пробирки, сосредоточенно взвешивают сырьё для зелий, деловито правят очаг, листают затёртые до дыр страницы книг, чертят рабочие схемы и таблицы; что не мои, а его глаза слезятся от беспрерывного вчитывания в древние описания ритуалов, рецепты и формулы, от ядовитых испарений составов, безостановочно варящихся в пяти котлах и кипящих в дюжине пробирок; его язык, пересохший, горький, еле ворочается во рту, часами не получая ни пищи, ни воды…
Ты, Люциус, уже не один раз спасал нас обоих… Надо сосредоточиться!
Так вот, для чего я маг…
— Доктор, сколько у него времени?
— Что? — удивлённо обернулся на мой не очень внятный вопрос врач. — Вы о своём родственнике? Я вам всё объяснил, мистер. Вам самому хорошо бы обратить внимание на собственное здоровье. А ваш дядя без специальной аппаратуры не протянет и пары недель.
— А с аппаратурой? Две недели — это очень мало, за две недели я точно не успею.
— О чём это вы?
— Возможно ли что-то сделать?
— Какой вы странный. Наивный, право. Я вам объяснил. Мы — не боги. И не волшебники, что тут сделаешь? Вы, конечно, вправе надеяться, но есть же объективные вещи. Даже если найдёте несколько сотен тысяч фунтов и купите своему дяде самое современное реанимационное оборудование, то больше полугода он не протянет. Вам нужен консервированный овощ? А надеяться можно, отчего же не надеяться, даже нужно, но только на чудо. Они, чудеса, кстати, частенько происходят, только почему-то не в мои дежурства. Помолиться тоже иногда помогает.
— Полгода? Да, у меня есть деньги, сколько стоит это ваше оборудование?
Уходя, я поцеловал Люциуса в краешек глаза, чуть коснулся языком жёстких ресниц и мысленно, будучи почему-то абсолютно уверен, что тот слышит, попросил потерпеть. Уже почти оторвав пальцы от его слабой ладони, почувствовал едва заметное шевеление. Показалось? На этот раз точно нет. Несколько месяцев кропотливой работы. Никогда особо не любил исследовательскую научную деятельность, лабораторную рутину, множественные нудные опыты, подтверждающие главное правило изыскателя: отрицательный результат — тоже результат. А работа в архивах и библиотечный поиск вообще вызывали у меня приступы сонливости. Но теперь я мог часами, забывая про сон и еду, да что там, сутками, изредка ловя уважительные тревожные взгляды библиотекарей, работать со старинными талмудами и современными изданиями по истории и теории магии, зельям, изучать немногочисленные допущенные в свободную публикацию работы Отдела Тайн, древние неклассифицированные рукописи колдунов, разработки национальных волшебных традиций. Работать приходилось под обороткой, это отнимало много сил, я купил простенькую «левую» волшебную палочку, но так и не смог к ней толком приспособиться, применял с чрезмерной осторожностью. Люциуса навещал редко, сидел у него не долго, деньги врачу передавал регулярно, и чеками, и наличными. Старался особо не приглядываться к малопривлекательному внешнему виду аманта, а тратить эмоции, силы и магию на легилименцию считал непозволительной роскошью. Шрам больше не болел, значит, Люциус сказал и показал мне всё, что хотел и мог, значит, я на верном пути. Только бы успеть…
Полугодичный срок теперь не казался мне достаточным для столь сложного и неоднозначного предприятия, как поиски сведений о крайне редком и практически неизвестном зелье, которое даже опытные маги традиционно относят к категории легенд или примитивных выдумок, не имеющих ничего общего с магической реальностью. У этого сказочного зелья и определённого названия-то не было. Я чисто условно сам для себя назвал его «Сигрейв», даже не знаю, почему… просто вертелось в голове название той деревушки, возле которой вынырнул из своей удивительной и неправдоподобно-удачной трансгрессии мой Малфой. Да, на свете бывают чудеса. Боги иногда слышат нас, сказки оживают. Любовь — одна из них. Мне ли, магу, не верить в это?
Я теперь мог бы, наверное, защитить степень по нескольким сложным разделам прикладной и теоретической магии — столько всего узнал и выучил за месяцы непрестанных поисков моего Грааля. Сигрейва… Более-менее наметив план исследований, безвылазно засел в лаборатории. Это были странные месяцы, удивительные дни. Взяться за такое предприятие мог только сумасшедший… или сумасшедший влюблённый…
Я редко видел Люциуса, почти не думал о нём, даже не разговаривал с ним мысленно — голова была 24 часа в сутки занята сбором и обработкой разрозненных непроверенных сведений, анализом многочисленных опытов и прочими премудростями. Даже во сне я видел зашифрованные записи, разбирал рукописные тексты, переводил руны и древние языки, мешал в котлах варящиеся яды и катализаторы. Но могу поклясться, что более близки мы с амантом не были никогда в жизни! Я жил для него, дышал для него, для нас… Иногда мне казалось, что не мои руки, а его, Люциуса, осторожно трогают пробирки, сосредоточенно взвешивают сырьё для зелий, деловито правят очаг, листают затёртые до дыр страницы книг, чертят рабочие схемы и таблицы; что не мои, а его глаза слезятся от беспрерывного вчитывания в древние описания ритуалов, рецепты и формулы, от ядовитых испарений составов, безостановочно варящихся в пяти котлах и кипящих в дюжине пробирок; его язык, пересохший, горький, еле ворочается во рту, часами не получая ни пищи, ни воды…
Страница 5 из 7
