Заметки на полях

Я тоже молчал. После того, как мы выпили кофе — увы, пришлось перейти на этот напиток, на котором итальянцы были просто помешаны (выпили, то есть сделали три глоточка из маленькой чашечки), Холмс достал скрипку, вставил сурдинку и отошёл к окну. У него была привычка поворачиваться спиной, когда он что-то разучивал или подбирал. Надо сказать, что запомнил Холмс довольно много, правда, обрывочно, и я чувствовал, что он постепенно начинал всё больше раздражаться, не в состоянии воспроизвести целиком некоторые куски. После пятого исполнения одного душераздирающего пассажа, я не выдержал.

— Довольно, — сказал я мягко, подойдя к Холмсу и берясь за запястье его руки, держащей смычок. — Мой дорогой, ведь можно купить партитуру. Не мучайтесь.

Мой друг послушно убрал скрипку в футляр. Мне было и приятно, что опера произвела на него такое впечатление, и немного смешно, потому что Холмс был похож на обиженного ребёнка, которому рассказали историю с плохим концом, и ещё я был несколько встревожен его упорным молчанием.

Наконец, уже в постели он неожиданно спросил:

— А вы слышали «Отелло»?

— Пока нет, — ответил я.

Холмс приподнялся на локте.

— Он идёт в Париже, это точно. Может быть, его опять возобновят в новом сезоне. Осенью наведаемся? — он улыбнулся.

Я рассмеялся и притянул его к себе.

— Обязательно.

Утро

Я больше вспоминаю даже не наш первый с Холмсом раз, а наше первое утро.

Я помню, как страшно волновался — даже не могу определить, отчего больше: от совершенной интимности этого события, делающей уже невозможным дальнейшее отступление? Или — смешно звучит — я боялся, что мой храп будет мешать Холмсу? Сейчас пишу эти строки и смеюсь.

Утром я проснулся, посмотрел на лицо спящего друга, а теперь и любовника, и мне тут же понадобилось принять позу, удобную для созерцания. Я подложил под голову руку, не отрывая от Холмса взгляда. Лицо его поразило меня абсолютно доверчивым выражением, брови даже немного приподнялись домиком, растрепавшаяся чёлка упала на лоб.

Холмс спал крепко. Хотя я мог бы и дальше лежать и смотреть на него, но армейская и, заодно, врачебная привычка погнала меня из тёплой постели. Осторожно погладив Холмса по щеке, я выбрался из-под одеяла.

Натянул кальсоны и брюки и отправился в ванную. Раньше, в холостяцкие времена, я обычно вставал позднее моего друга. Но практика приучила меня опять вскакивать и чуть свет, и посреди ночи.

Когда я заканчивал бриться, Холмс вдруг возник на пороге — в ночной сорочке, взлохмаченный. Он даже не проснулся толком, и открыл глаза только затем, чтобы сначала найти, где тут дверь, а потом кинуть на меня недовольный взгляд, который я поймал в зеркале. Я беззвучно рассмеялся, глядя на его сонную, мрачную физиономию.

Он подошёл ко мне, развернул к себе лицом, обнял, постоял так немного, погладил по голой спине, потом отпустил и, как лунатик, ушёл в спальню. Честное слово, я был так тронут! В таком вот несколько романтическом настроении я вернулся в спальню, думая, не рано ли я встал, не полежать ли с Холмсом ещё немного? Войдя и заперев дверь, я повернулся к кровати, прыснул, а потом и расхохотался: Холмс удобно устроился, обняв подушку и оккупировав наше ложе почти целиком.

— Какого чёрта вы вскочили в такую рань? — так я смог перевести его невнятное ворчание.

Рань не рань, но до завтрака было ещё далеко.

Рискнуть? Рискну. Приняв такое судьбоносное решение, я быстро скинул брюки и нырнул к Холмсу под одеяло, обнимая его сзади и потираясь свежевыбритой щекой о его уже начинавшую пробиваться щетину.

Билли

24 декабря 1901 года

Лестрейд пригласил нас с Уотсоном на вечеринку в Скотланд-Ярд. Это был довольно неожиданный жест с его стороны. Однажды он уже намекал, что его коллеги, начиная с инспектора и заканчивая любым констеблем, почтут за честь пожать мне руку. Хотя я был тронут, такая перспектива меня несколько пугала. Я, конечно, как утверждает Уотсон (и в чём-то я должен с ним согласиться), чувствителен к похвале в свой адрес, но не в таких количествах.

Мы договорились с Уотсоном, что я заеду за ним в больницу Св. Варфоломея к концу рабочего дня. Меня ждал неприятный сюрприз. Как сообщила молоденькая и симпатичная сестра, пятнадцать минут назад у моего друга началась срочная операция: карета скорой помощи привезла мальчика двенадцати лет с острым аппендицитом.

В коридоре перед операционной сидела на стуле бедно, но опрятно одетая женщина и плакала. Я отошёл подальше и встал у окна, глядя на больничный двор.

Женщина всё не унималась, и её слёзы начинали нервировать. Так что я спросил, скорее из желания как-то отвлечь её:

— Там ваш сын, миссис?

— Да, сэр. Мой мальчик, мой Билли!

— Не стоит так волноваться. Доктор Уотсон — опытный врач.