Заметки на полях

Холмс ничего мне не рассказывал об этой встрече, а я не спрашивал. Довольно было, что вернулся он совершенно спокойным и равнодушным. Думается, он навсегда вычеркнул эту страницу своей жизни. И больше он никогда не упоминал о Треворе, а тот никогда Холмсу не писал.

Весна в Корнуолле

Маленький вбоквел к «Следу Цербера»

Закончив дело о ноге дьявола, Холмс немного взбодрился — душевно, главным образом. Он всё ещё нуждался в отдыхе, да и сам не просился обратно в город. Древности здешних мест по-прежнему занимали его ум, преподобный более не казался предвестником бед, и встречал я любителя археологии на наших с Холмсом совместных прогулках уже без настороженности. Весна в Корнуолле окончательно вступила в свои права, пустоши покрылись ранними цветами, море по ночам ласково шелестело под обрывом, на котором стоял коттедж.

Уединение наше позволяло ночевать в одной спальне, в остальном же вели мы себя более чем целомудренно, пока однажды вечером Холмс не задержался в ванной дольше обычного и вернулся в халате, накинутом на голое тело.

Прошло то время, казалось бы, когда мы набрасывались друг на друга при первой возможности, а потом были похожи на двух ныряльщиков, которые, очутившись вновь на поверхности, ошеломлены в первые секунды солнечным светом и звуками волн.

Но воздержание даром не прошло. Мы с жадностью разглядывали друг друга пару мгновений, потом Холмс, не отводя взгляда, открыл тумбочку с припасённым на всякий случай скарбом двух великих грешников. Решительно отодвинув в сторону лампу, он выложил необходимое на тумбочку, уселся на постель, наклонился ко мне и крепко поцеловал в губы.

Мгновенно затащив его на кровать, я потратил бессчетное количество секунд, чтобы избавиться от его халата и своей пижамы. И это было последнее моё осознанное действие. Стоило Холмсу взяться за угол подушки, и я уже знал, как он хочет. Память услужливо подсказала, что в доме мы совершенно одни, и два немолодых джентльмена огласили спальню хрипением и стонами. Будучи ниже ростом, я распластался на Шерлоке, безжалостно придавив его своим весом к постели, резкими толчками вгоняя член в соблазнительно приподнятый подушкой зад, целуя покрасневшие от возбуждения шею и плечо. Приподнимаясь, я видел залитую краской скулу и искусанные губы. Сердито стиснув ягодицу моего упрямца, чуть не хлопнул его по губам, но Холмс ловко предугадал моё движение, вобрал в рот два моих пальца и облизал их, лишив меня остатков разума. Жаром страсти способный посрамить любого юношу, сотрясаемый наслаждением, я услышал сдавленное «родной» и, ничего не соображая, укусил Холмса чуть выше лопатки. Он вскрикнул — так кричат не от боли, а от восторга. Вскрикнул и обмяк подо мной.

Отдышавшись, я поднял голову, увидел на бледной коже отпечаток зубов и мгновенно протрезвел — иначе и не скажешь. Холмс не шевелился, пока я вытирал его, убирал благоразумно постеленное на подушку полотенце. Потом он перекатился на спину, довольно вздохнул и потянулся. Улыбаясь, он смотрел из-под полуприкрытых век на моё хмурое лицо.

— Тут определённо необычное место, — его улыбка стала шире.

— Больно? — виновато пробормотал я, проигнорировав его явные заигрывания.

Бесстыжий, а я-то бранил себя за недостойное поведение!

Шерлок тихо рассмеялся.

— Милый мой почтенный доктор…

— … который сейчас провалится сквозь землю…

— … только вместе со мной!

Успокоенный, я уронил голову на подушку. Земля определенно собиралась выдерживать нас еще какое-то время.

Утренняя трубка

На чужие вредные привычки можно смотреть под разным углом. Помню, когда я только въехал на Бейкер-стрит, меня ужасно раздражала одна — в череде тех многочисленных, которые отличали Холмса. С утра он всегда курил остатки вчерашнего табака. Эти подванивающие кучки, заботливо собранные им в течение дня, вместе составляли ужасный букет. Так что, когда я спускался позже в гостиную, воздух там не располагал к завтраку никоим образом.

Пока между нами не установились дружеские отношения, я стоически молчал — только приоткрывал окно возле обеденного стола, чтобы свежий воздух хоть немного улучшил процесс пищеварения. Получив определённую свободу выражать недовольство и задавать вопросы, я первым делом поинтересовался: почему именно вчерашний? Сначала я думал, что ему просто лень с утра посылать в табачную лавку, но Холмс курил эту адскую смесь, даже если у него не кончался запас. «Очень бодрит», — ответил он мне. Не знаю, как там насчёт бодрости, по мне так лучше нюхнуть нашатырного спирта — результат был бы тот же самый. С меня, по крайней мере, стоило мне вдохнуть эти ядовитые миазмы, сон слетал мгновенно.

В определённый счастливый момент нашей жизни мы проснулись вместе и вместе спустились в гостиную.