Фандом: Сказки Пушкина. История никогда не заканчивается свадьбой. Со свадьбой все только начинается.
Добавить в моё избранное
22 мин, 36 сек 3841
— Явилась? — Прогремел грозный голос.
— Явилась, батюшка, — ответила княгиня без тени страха.
— Дело привело или по отцу стосковалась?
Княгиня потупилась.
— Стосковалась, батюшка. Но и по делу.
Морской царь хмыкнул, огладил задумчиво бороду, затем будто сдулся немного, присел рядом с дочерью, обнял за плечи.
— Лебедушка моя, Василинушка! А уж я как стосковался! Ну и ладно, что по делу, хоть так увидеть тебя, кровинушку.
— Не серчайте, батюшка, — прошептала княгиня, не поднимая головы, но отец прервал ее, махнув рукой.
— Да разве ж я серчаю? Понимаю все — дело молодое, намиловаться не можете. Ничего, мой век долог, еще нагляжусь на тебя. А покуда и делами заняться не лишнее.
Василина опустила голову на отцовское плечо. Оно пахло морем — солью, камнями, водорослями, ветром и свободой.
— Помощь мне нужна, батюшка. Царица наша домой воротится, прикажи волнам утихнуть. Страшно ей.
— Разве ж это сложное дело? — он повел рукой, и море вмиг успокоилось, облака прорвались солнцем, заискрилась на водной глади рябь. — Расскажи хоть, как живется тебе? Сыновья говорили, город растет, на дрожжах будто.
— Хорошо живется, — кивнула княгиня. — Дела в гору: купцы со всего света съезжаются, порт растет, торговля идет бойкая, а разбойники даже проплыть мимо Буяна боятся — слух о богатырях далеко разнесся.
— Ну добро, добро. Может, и внуками старика порадуешь, — он прижал дочь к себе покрепче и хохотнул. От звука его смеха взвились в небо чайки, дремавшие на скале, и закричали пронзительно, тревожно.
— Отчего б и не порадовать, — Василина снова спрятала глаза. Отец молчал, а сама она продолжать разговор не спешила — перебирала тонкими пальцами гальку, сухую смачивала в воде и смотрела, как неказистый камень обретал новые краски.
— Ну, — начал царь, но княгиня оборвала его.
— Еще у меня просьба есть, — вздохнула глубоко и, словно боясь передумать, выпалила: — Заберите мои силы, батюшка! Я знаю, вам все ваши творения подвластны: и рыбы, и мелкие рачки, и валуны морские. Да и я разве не ваше творение?
— Вот как, — крякнул морской царь, нахмурился. — Зачем же тебе такая участь?
— Вам, батюшка, четверная сотня лет пошла, и вы еще даже в лета не вошли. И я проживу не одно столетие, — она зачерпнула ладонью воды, плеснула в воздух — капельки обернулись яркими бабочками с трепетливыми крылышками и тут же развеялись туманными клочьями. — А Гвидон… Не вижу жизни без него. Уж лучше вдвоем встретить старость, а с ней и смерть, об руку.
Морской царь грузно поднялся на ноги, заложил руки за спину. Чайки, только было вновь устроившиеся на голой скале, опасливо снялись с мест.
— Как же ты без волшебства? Ни полетать, ни чудо сотворить, — могучим пинком он отправил в воду отломавшийся от скалы камень, стая рыбок, всегда следовавшая за владыкой по пятам, бросилась в стороны. — А людское сердце слабо и непостоянно. Не боишься, как царица ваша, в бочку угодить?
— Что вы, батюшка, как возможно? Гвидон любит меня!
— А ты не зарекайся! Умна, премудра, да многого еще не знаешь. Так послушай старших! Вот что, — сказал он, разворачиваясь к дочери, — даю тебе год. Если воротишься на исходе и будешь тверда в своем решении, то, может, исполню, что просишь. А теперь ступай.
Он сложил руки на груди, ставя этим жестом в разговоре точку. Княгиня легко вскочила на ноги и ласково обняла грозного отца.
— Спасибо, батюшка, за совет, за слово доброе.
Она потянулась и обернулась лебедем, взмыла в воздух и собралась было в путь, как морской царь окликнул:
— Василинушка!
Лебедь зависла перед ним, склонив голову с ясными умными глазами набок. Царь протянул ей руку — на ладони лежала жемчужина с орех лещины величиной. Она отливала розовым и была такой идеальной формы, что даже самый придирчивый златых дел мастер не нашел бы в ней изъяна.
— Возьми. Нашел и сразу о тебе подумал, — в густой бороде мелькнула улыбка. — А теперь лети. Стемнеет скоро. Лети, лебедушка.
Лебедь зажала диковинную жемчужину в клюве, взмахнула крыльями, мазнув по обветренной отцовской щеке нежными перьями, и полетела к острову Буяну, где ждал ее любезный светлый князь.
Град на острове горел всеми огнями: в каждом доме светились окошки, фонари зажигались один за одним, их стройные ряды сходились лучами к княжеским палатам, сливались в ровный круг, озаряя теплым желтым мощеную площадь, посреди которой под сенью вековой ели и присмотром могучих витязей трудилась затейница-белка. В окнах княжеского дома виднелись снующие туда-сюда фигуры — князь ожидал высоких гостей, потому и не пошел на пристань провожать мать с отцом, простившись с ними заранее, — он желал лично проследить за хлопотами.
Гости на Буян заезжали часто.
— Явилась, батюшка, — ответила княгиня без тени страха.
— Дело привело или по отцу стосковалась?
Княгиня потупилась.
— Стосковалась, батюшка. Но и по делу.
Морской царь хмыкнул, огладил задумчиво бороду, затем будто сдулся немного, присел рядом с дочерью, обнял за плечи.
— Лебедушка моя, Василинушка! А уж я как стосковался! Ну и ладно, что по делу, хоть так увидеть тебя, кровинушку.
— Не серчайте, батюшка, — прошептала княгиня, не поднимая головы, но отец прервал ее, махнув рукой.
— Да разве ж я серчаю? Понимаю все — дело молодое, намиловаться не можете. Ничего, мой век долог, еще нагляжусь на тебя. А покуда и делами заняться не лишнее.
Василина опустила голову на отцовское плечо. Оно пахло морем — солью, камнями, водорослями, ветром и свободой.
— Помощь мне нужна, батюшка. Царица наша домой воротится, прикажи волнам утихнуть. Страшно ей.
— Разве ж это сложное дело? — он повел рукой, и море вмиг успокоилось, облака прорвались солнцем, заискрилась на водной глади рябь. — Расскажи хоть, как живется тебе? Сыновья говорили, город растет, на дрожжах будто.
— Хорошо живется, — кивнула княгиня. — Дела в гору: купцы со всего света съезжаются, порт растет, торговля идет бойкая, а разбойники даже проплыть мимо Буяна боятся — слух о богатырях далеко разнесся.
— Ну добро, добро. Может, и внуками старика порадуешь, — он прижал дочь к себе покрепче и хохотнул. От звука его смеха взвились в небо чайки, дремавшие на скале, и закричали пронзительно, тревожно.
— Отчего б и не порадовать, — Василина снова спрятала глаза. Отец молчал, а сама она продолжать разговор не спешила — перебирала тонкими пальцами гальку, сухую смачивала в воде и смотрела, как неказистый камень обретал новые краски.
— Ну, — начал царь, но княгиня оборвала его.
— Еще у меня просьба есть, — вздохнула глубоко и, словно боясь передумать, выпалила: — Заберите мои силы, батюшка! Я знаю, вам все ваши творения подвластны: и рыбы, и мелкие рачки, и валуны морские. Да и я разве не ваше творение?
— Вот как, — крякнул морской царь, нахмурился. — Зачем же тебе такая участь?
— Вам, батюшка, четверная сотня лет пошла, и вы еще даже в лета не вошли. И я проживу не одно столетие, — она зачерпнула ладонью воды, плеснула в воздух — капельки обернулись яркими бабочками с трепетливыми крылышками и тут же развеялись туманными клочьями. — А Гвидон… Не вижу жизни без него. Уж лучше вдвоем встретить старость, а с ней и смерть, об руку.
Морской царь грузно поднялся на ноги, заложил руки за спину. Чайки, только было вновь устроившиеся на голой скале, опасливо снялись с мест.
— Как же ты без волшебства? Ни полетать, ни чудо сотворить, — могучим пинком он отправил в воду отломавшийся от скалы камень, стая рыбок, всегда следовавшая за владыкой по пятам, бросилась в стороны. — А людское сердце слабо и непостоянно. Не боишься, как царица ваша, в бочку угодить?
— Что вы, батюшка, как возможно? Гвидон любит меня!
— А ты не зарекайся! Умна, премудра, да многого еще не знаешь. Так послушай старших! Вот что, — сказал он, разворачиваясь к дочери, — даю тебе год. Если воротишься на исходе и будешь тверда в своем решении, то, может, исполню, что просишь. А теперь ступай.
Он сложил руки на груди, ставя этим жестом в разговоре точку. Княгиня легко вскочила на ноги и ласково обняла грозного отца.
— Спасибо, батюшка, за совет, за слово доброе.
Она потянулась и обернулась лебедем, взмыла в воздух и собралась было в путь, как морской царь окликнул:
— Василинушка!
Лебедь зависла перед ним, склонив голову с ясными умными глазами набок. Царь протянул ей руку — на ладони лежала жемчужина с орех лещины величиной. Она отливала розовым и была такой идеальной формы, что даже самый придирчивый златых дел мастер не нашел бы в ней изъяна.
— Возьми. Нашел и сразу о тебе подумал, — в густой бороде мелькнула улыбка. — А теперь лети. Стемнеет скоро. Лети, лебедушка.
Лебедь зажала диковинную жемчужину в клюве, взмахнула крыльями, мазнув по обветренной отцовской щеке нежными перьями, и полетела к острову Буяну, где ждал ее любезный светлый князь.
Град на острове горел всеми огнями: в каждом доме светились окошки, фонари зажигались один за одним, их стройные ряды сходились лучами к княжеским палатам, сливались в ровный круг, озаряя теплым желтым мощеную площадь, посреди которой под сенью вековой ели и присмотром могучих витязей трудилась затейница-белка. В окнах княжеского дома виднелись снующие туда-сюда фигуры — князь ожидал высоких гостей, потому и не пошел на пристань провожать мать с отцом, простившись с ними заранее, — он желал лично проследить за хлопотами.
Гости на Буян заезжали часто.
Страница 2 из 7
