Сердце людское

— Жалок гость, что является в хозяйский дом с пустыми руками, но благословен тот, кто подносит дары щедрые. Прими же, славный князь, от отца моего, мудрого султана Дженгиза, и меня, его глаз, ушей и проводника воли, эти клинки от наших искуснейших мастеров-оружейников, — могучие юноши с поклоном откинули крышки двух тяжелых сундуков, — и эти ткани тончайшей выделки, которыми не побрезгует ни одна правительница мира, для супруги вашей.

Ни Гвидон, ни Василина даже не взглянули на подарки, а принцесса, покачивая крутыми бедрами, подошла к сундукам, вынула из одного острые клинки, изукрашенные каменьями, из другого — отрез шелка, и молвила:

— А еще в государстве нашем принято хозяина радовать искусством и умениями, и превыше всего почитают у нас танец.

Рассыпались сухим треском бубны, думбеки повели ритм. Принцессу окружили, хихикая и стреляя в стражников глазками, гибкие девушки. Годже обернула шелк вокруг бедер, развела в стороны руки с зажатыми в них клинками, и слегка поклонилась князю. Вступили струнные, и девушки все разом пришли в движение. Они крутились, вертелись, сгибались в немыслимые фигуры, вставали на руки, вскидывая стройные ножки вверх, звенели браслетами и соблазнительно стелились по полу, чтобы спустя мгновение вскочить и пустить по всему своему телу волну. Принцесса двигалась степеннее, но ничуть не менее ловко и чарующе. Клинки в ее руках порхали, словно птицы, проходя остриями в опасной близости от покрывшихся росинками пота боков, а косы змеились по спине, и только черные глаза неотрывно следили за князем. Наконец она сорвала с бедер шелк и подбросила его вверх, ткань плавно опустилась на наточенные лезвия и распалась на три куска — музыка тут же смолкла. Грудь Годже ходила ходуном, грозя порвать тесный лиф, и все: и мужчины, и женщины, находившиеся в зале, во все глаза глядели на прекрасную принцессу, а княгиня украдкой бросила взгляд на мужа. Он смотрел на заморскую гостью так, как еще недавно на нее саму, а до того с тем же мечтательным видом говорил о морских богатырях и чудесной белке.

Утро выдалось на диво: море оставалось спокойным, теплый ветер разогнал облака, и солнце плодило блики на водной глади. Златые главы церквей блестели, как после дождя, окна домов со стуком распахивались одно за другим, впуская в комнаты свежий воздух. Чайки устроили шумную свару за рыбью требуху на причале, где рыбаки разбирали утренний улов, торговки спешили в порт, чтобы взять, что покрупнее и пожирнее, и первыми отнести на базар, куда скоро отправятся, позванивая монетами в карманах, хозяйки, кухарки и поварята.

Княгиня замерла на открытой галерее. Отсюда хорошо просматривалась площадь и весь город, спускавшийся извилистыми улочками от дворца к морю. У подножия главной лестницы, с которой так и не убрали, да и вряд ли собирались убирать до отъезда гостей богатый ковер, стоял Гвидон, и даже с высоты галереи было заметно, как он бледен. Колокол прозвонил семь раз, и князь подобрался, выпрямился — к нему плыла (по-другому и не скажешь), мелькая темной ножкой в разрезе блестящей газовой юбки, Годже. Василина, прищурившись, перегнулась через перила — князь склонился к руке заморской принцессы с поцелуем. Миг, и на месте княгини — пустота, только крохотный мотылек с расписными крылышками и яркой точкой на головке, борясь с ветром и быстро перебирая тонкими лапками, полз к краю балюстрады. Он сорвался с каменного карниза, спланировал вниз и уселся на искусно собранный из роз и тяжело пахнувших лилий венок принцессы.

— А что же, княгиня с нами не пойдет? — медленно, словно подбирая слова, спросила Годже.

— Княгиня все наши чудеса наперечет знает, — ответил Гвидон, не сводя глаз с принцессы и потому оступаясь на выложенной камнем дорожке, — к чему ее утомлять?

Принцесса опустила ресницы — будто черные перышки легли ей на щеки.

— О таком заботливом муже разве что мечтать приходится.

Гвидон покраснел, затем побледнел, улыбнулся по-мальчишески и протянул Годже руку, а мотылек, взмахнув крылышками, перебрался поглубже в венок.

— Покажу вам сначала город, наш главный храм, рынок, дома купеческие. Потом вернемся на площадь, оттуда — к морю пойдем, смотреть на богатырей, княгининых братьев.

— За вами, князь, куда прикажете, — Годже сильнее сжала руку Гвидона, и мотылек с досады попытался укусить обильно покрытую пыльцой тычинку лилии.

Повисла тишина, только звенели браслеты да тяжелые серьги принцессы. Гвидон и Годже поравнялись с конюшнями, и князь хотел было рассказать принцессе о редких породах лошадей, которые удалось выторговать у заморских купцов, но она заговорила первой:

— Значит, богатыри, о которых молва гудит, родные братья вашей супруги?

— Так и есть, все они — дети морского царя, — с готовностью подтвердил князь.

— Вот уж где настоящее чудо, — вздохнула горько Годже, склоняя голову. — У моего отца, мудрого султана, было пять жен, но лишь одна сумела подарить ему дитя.