Сердце людское

Так я и выросла — в окружении нянек и слуг, но, почитай, в одиночестве.

— Пять жен? Где же это видано? — Гвидон застыл у ступеней храма, из которого неслись звуки справляемой службы и аромат елея.

— Чему вы удивляетесь, светлый князь? — принцесса засмеялась звонко, заразительно, немного отклонив назад тело, так что черные волосы проскользили по ее животу и груди, упали на спину, открыв взгляду князя смуглую кожу и — как он не заметил вчера? — колечко с ярким камушком в пупке. — Мужчины востока сильны и горячи, наша вера позволяет им иметь столько жен, сколько они могут прокормить.

Гвидон, как во сне, пошел дальше, мимо расписных палат купцов, совсем забыв о том, что хотел провести Годже на колокольню и показать ей остров с высоты.

— А что же жены? Неужто им не обидно не быть у мужа единственными? — спросил он тихо, и принцесса придвинулась к нему ближе, почти прижимаясь нестерпимо горячим бедром.

— Хорошего мужа и делить не зазорно, — она вздохнула. — Я бы и второй женой пошла, и третьей, лишь бы нашелся достойный — могучий, мудрый, справедливый, красивый, душой богатый.

Годже поглядела на Гвидона пронзительно, сверкая чернющими очами, в которых радужки почти сливались со зрачками и оттого выглядели туннелями, ведущими прямо в душу. Князь молчал, пунцовый, она же продолжала, словно не замечая его смущения.

— Не один правитель к нам приезжал веру принимать. Влюблялись в наших красавиц, брали в жены и домой увозили. Наши девушки покладистые, мужа слушают, всю себя отдают, не жалея. — Дорогу им вдруг заступила крупная собака, Годже ойкнула и схватила ладонь князя своими тонкими горячими пальцами, да так и не отпустила, хотя пес, завидев тяжелую княжью трость, поджал хвост и тут же скрылся под крыльцом.

— Грех это, веру менять, — молвил Гвидон, и Годже расхохоталась.

— Господь един, милый князь, а как величать его и в церковь ходить его славить или же в мечеть — невелика разница. Разве ж не простит всемилостивый детей своих, любовь обретших?

Не разнимая рук, дошли они через шумный рынок до площади, где уж окружили хрустальный теремок, скрытый от солнца разлапистыми ветками вековой ели, заезжие купцы, матросы и городские дети, надеявшиеся, что белка нет-нет да и обронит орешек, а стража и дьяк, царапающий пером свиток с цифрами, этого не заметят. При виде князя толпа расступилась. Гвидон повел рукой, приглашая Годже подойти к теремку поближе. Крошечный мотылек с ее венка перепорхнул на хрустальную крышу.

— Вот так диво, — всплеснула руками принцесса, склоняясь к белке, и ее браслеты зазвенели, как просыпавшиеся из кошеля купца монеты.

Белка, испугавшись резкого звука, скакнула на ель, разметала хвостом уже разгрызенные орешки — скорлупа полетела на землю, изумрудное ядрышко покатилось по хрустальному полу, подпрыгнуло, раскололось надвое и упало к ногам принцессы. Годже, придержав юбку, проворно наклонилась, подняла половинку камня, надавила пальцами, и она рассыпалась на мелкие зеленые крошки.

— Стекло, — зароптали купцы. — Крашеная стекляшка, не самоцвет!

Гвидон кинулся к сундуку, почти заполненному изумрудами, схватил горсть и бросил оземь — отшлифованные сотнями ног камни тут же покрылись зеленым крошевом. Князь упал на колени у второго сундука, запустил в него руки — золотые скорлупки оказались лишь позолоченными черепками. Он бессильно опустил голову на грудь, но Годже тут же отвлекла его.

— Идемте, князь, волшба своенравна, авось все и наладится.

Она потянула его к морю и все так же держала за руку, отчего у князя на душе становилось легче — в самом деле, Василина все исправит, и завтра поутру он еще раз отведет прекрасную Годже смотреть на чудо-белку и подарит ей столько отборных изумрудов, сколько вместят ее нежные руки.

Они пересекли площадь, пошли по широкой улице, спускавшейся к порту. Из окон выглядывали люди, дети собирались в стайки и следовали за князем и его спутницей на расстоянии достаточном, чтобы броситься врассыпную и не быть пойманными, появись вдруг такая необходимость.

— Слышала я, князь, — принцесса вынула цветок из прически и подарила лупоглазой девчушке, смотревшей на заморскую красавицу разинув рот, — что не бывало случая, чтоб на суда, держащие путь к Буяну, напали разбойники, да и стихия их милует.

— Наш остров хранят морские богатыри. Слава о них быстро кругом Буяна разнеслась, не страшны нам лихие люди, — Гвидон выпятил грудь, будто сам был одним из чудесных молодцев. — К нам заходят корабли из таких далей, что вы и не слыхали. Торговля бойкая, иной купец за день весь груз сбывает, а городу обязательную часть отдать обязан — за охрану, за место в порту. Вот и прибыль, вот и город растет.

— Хитро придумано, светлый князь! А мы-то гадаем, почему кораблей меньше приходить стало. Ну да ясно теперь — разве с Буяном поспоришь!