Фандом: Малыш и Карлсон, который живёт на крыше, Винни-Пух. Пока Кристофер Робин в далеком Лондоне занимается проектированием универсальных механоидов, изобретатель Сванте Свантесон отправляется в Антарктиду, чтобы найти способ уничтожить зомби, захлестнувших мир, но сталкивается с неправильными птицами.
Добавить в моё избранное
15 мин, 8 сек 16285
Он даже отказывался устроить экскурсию по городу: нечего кому попало видеть во всех деталях, на что способен инженер Свантесон.
Когда зомби появились в Мадриде, Милане и Алжире, Свантесон понял, что ему требуется кардинально иное решение, не просто точечные бомбежки. Летающий город взял курс на Антарктиду — единственное место на земле, где никто и ничто не сможет отвлечь изобретателя от его мыслей.
Малыш продолжает идти вперед по снегу. Он прошел уже не один километр, но ни на шаг не приблизился к решению. Постепенно ему начинает казаться, что все это путешествие было ошибкой. Даже гул карлсонов становится все более и более громким и назойливым, будто механоидам не нравятся условия, в которых приходится действовать. Свантесон проходит еще несколько сотен шагов и понимает: это не карлсоны, и даже не океан, находящийся не так уж далеко. Это совсем незнакомые звуки, похожие на птичий гомон. Он поднимается на пригорок и видит неподалеку тысячи огромных черно-белых птиц с желто-оранжевыми пятнами у головы. «Императорские пингвины», — припоминает он название этих тварей. Еще до Большой войны Малыш читал про них отчет одного англичанина, организовавшего экспедицию в Антарктиду. Свантесон рад сейчас, что согласно английским отчетам в Антарктиде нет абсолютно ничего полезного: иначе, наверняка, множество стран захотело бы присвоить эту землю себе. Но многие километры льда и снега (и даже тысячи пингвинов) оказались никому не нужны. Он внимательно смотрит на птиц. Обманчиво-неуклюжие, они легко скользят в волны, резво перебегают с одного места на другое.
Свантесон стоит и смотрит, пока не начинает смеркаться.
Потом он отходит подальше от берега и птичьей колонии, нажимает одну из клавиш на брелке, дожидается, пока карлсоны приземлят город.
— Это совершенно неправильные птицы, — бормочет он, идя в ванну: ему необходимо согреться и немного прийти в себя, — у правильных птиц есть нормальные крылья. Да мои карлсоны более птицы, чем эти!
И все же пингвины занимают его мысли. «Механоид не обязан быть большим, — повторяет Свантесон про себя прописные истины, известные каждому, кто хоть раз садился за кульман или бывал на технической выставке. — Механоид должен быть сконструирован так, чтобы наилучшим образом исполнять поставленную перед ним задачу». Сванте знает о механоидах и блоках искусственного интеллекта все. И прекрасно понимает: нормальный механоид более разумен, чем пингвин.
— Но зомби тупые, — рассуждает он, отлеживаясь в горячей воде, — и пингвины тоже тупые.
Он уже обдумывал однажды создание самоходных бомб, но отказался от этого решения: ему хочется разрушить как можно меньше городов. Когда-нибудь людям в них еще придется жить. К тому же, чтобы самоходные бомбы были достаточно эффективными, придется отказаться от интеллектуальных блоков — ни к чему тратить дорогостоящее оборудование на одноразовые устройства. А становиться из изобретателя простым сборщиком Свантесону не хочется.
Он вылезает из ванной, накидывает теплый стеганый халат — ему кажется, что он промерз до костей, и даже горячая вода оказалась не в силах изменить это ощущение. Потом садится за кульман и с полминуты пытается представить, как давным-давно, век-другой назад, инженеры рисовали карандашом на бумаге. Тогда невозможно было одним движением пластикового пера стереть ненужную уже линию или подправить решение, казавшееся вначале гениальным, но оказавшееся пустышкой. Потом включает кульман и рисует пингвина. Он никогда не был хорошим художником, но сделать относительно приличный набросок, который станет основой для чертежа, способен.
Постепенно фигура пингвина исчезает под новыми линиями и слоями — переплетения кабеля, наброски бронирования и вооружения. Изобретатель Сванте Свантесон, выкинув из головы все остальное, создает неправильных птиц, не умеющих летать, но умеющих заложить взрывчатку на пути следования зомби и быстро вернуться за новыми минами и бомбами. На полях чертежа тянутся строки химических формул, которые должны превратиться во взрывчатку, действующую лишь на мертвую плоть. Последними штрихами Сванте пририсовывает блок искусственного интеллекта и механизм самоуничтожения.
Он откидывается на спинку стула. Больше всего ему хочется вернуться на тридцать лет назад, в детство, когда слово «карлсон» обозначало не боевого механоида, призванного нести смерть, а выдуманного друга, и когда для того, чтобы получить чашку горячего чая и кусок торта со взбитым кремом, надо было только умоляюще посмотреть на фрекен Бок. Чай Сванте способен сделать самостоятельно, а вот тортов с кремом в его жизни больше не предвидится: секрет этого воздушного чуда умер вместе с Хильдур, а изменять тем тортам с покупными Сванте не готов совершенно.
Когда крепкий чай остывает в кружке, Сванте еще раз внимательно смотрит на получившийся чертеж, листает его слой за слоем. Еще раз берет перо и, улыбаясь про себя, дорисовывает еще один слой, внешний: пингвин не должен отличаться от своего прототипа.
Когда зомби появились в Мадриде, Милане и Алжире, Свантесон понял, что ему требуется кардинально иное решение, не просто точечные бомбежки. Летающий город взял курс на Антарктиду — единственное место на земле, где никто и ничто не сможет отвлечь изобретателя от его мыслей.
Малыш продолжает идти вперед по снегу. Он прошел уже не один километр, но ни на шаг не приблизился к решению. Постепенно ему начинает казаться, что все это путешествие было ошибкой. Даже гул карлсонов становится все более и более громким и назойливым, будто механоидам не нравятся условия, в которых приходится действовать. Свантесон проходит еще несколько сотен шагов и понимает: это не карлсоны, и даже не океан, находящийся не так уж далеко. Это совсем незнакомые звуки, похожие на птичий гомон. Он поднимается на пригорок и видит неподалеку тысячи огромных черно-белых птиц с желто-оранжевыми пятнами у головы. «Императорские пингвины», — припоминает он название этих тварей. Еще до Большой войны Малыш читал про них отчет одного англичанина, организовавшего экспедицию в Антарктиду. Свантесон рад сейчас, что согласно английским отчетам в Антарктиде нет абсолютно ничего полезного: иначе, наверняка, множество стран захотело бы присвоить эту землю себе. Но многие километры льда и снега (и даже тысячи пингвинов) оказались никому не нужны. Он внимательно смотрит на птиц. Обманчиво-неуклюжие, они легко скользят в волны, резво перебегают с одного места на другое.
Свантесон стоит и смотрит, пока не начинает смеркаться.
Потом он отходит подальше от берега и птичьей колонии, нажимает одну из клавиш на брелке, дожидается, пока карлсоны приземлят город.
— Это совершенно неправильные птицы, — бормочет он, идя в ванну: ему необходимо согреться и немного прийти в себя, — у правильных птиц есть нормальные крылья. Да мои карлсоны более птицы, чем эти!
И все же пингвины занимают его мысли. «Механоид не обязан быть большим, — повторяет Свантесон про себя прописные истины, известные каждому, кто хоть раз садился за кульман или бывал на технической выставке. — Механоид должен быть сконструирован так, чтобы наилучшим образом исполнять поставленную перед ним задачу». Сванте знает о механоидах и блоках искусственного интеллекта все. И прекрасно понимает: нормальный механоид более разумен, чем пингвин.
— Но зомби тупые, — рассуждает он, отлеживаясь в горячей воде, — и пингвины тоже тупые.
Он уже обдумывал однажды создание самоходных бомб, но отказался от этого решения: ему хочется разрушить как можно меньше городов. Когда-нибудь людям в них еще придется жить. К тому же, чтобы самоходные бомбы были достаточно эффективными, придется отказаться от интеллектуальных блоков — ни к чему тратить дорогостоящее оборудование на одноразовые устройства. А становиться из изобретателя простым сборщиком Свантесону не хочется.
Он вылезает из ванной, накидывает теплый стеганый халат — ему кажется, что он промерз до костей, и даже горячая вода оказалась не в силах изменить это ощущение. Потом садится за кульман и с полминуты пытается представить, как давным-давно, век-другой назад, инженеры рисовали карандашом на бумаге. Тогда невозможно было одним движением пластикового пера стереть ненужную уже линию или подправить решение, казавшееся вначале гениальным, но оказавшееся пустышкой. Потом включает кульман и рисует пингвина. Он никогда не был хорошим художником, но сделать относительно приличный набросок, который станет основой для чертежа, способен.
Постепенно фигура пингвина исчезает под новыми линиями и слоями — переплетения кабеля, наброски бронирования и вооружения. Изобретатель Сванте Свантесон, выкинув из головы все остальное, создает неправильных птиц, не умеющих летать, но умеющих заложить взрывчатку на пути следования зомби и быстро вернуться за новыми минами и бомбами. На полях чертежа тянутся строки химических формул, которые должны превратиться во взрывчатку, действующую лишь на мертвую плоть. Последними штрихами Сванте пририсовывает блок искусственного интеллекта и механизм самоуничтожения.
Он откидывается на спинку стула. Больше всего ему хочется вернуться на тридцать лет назад, в детство, когда слово «карлсон» обозначало не боевого механоида, призванного нести смерть, а выдуманного друга, и когда для того, чтобы получить чашку горячего чая и кусок торта со взбитым кремом, надо было только умоляюще посмотреть на фрекен Бок. Чай Сванте способен сделать самостоятельно, а вот тортов с кремом в его жизни больше не предвидится: секрет этого воздушного чуда умер вместе с Хильдур, а изменять тем тортам с покупными Сванте не готов совершенно.
Когда крепкий чай остывает в кружке, Сванте еще раз внимательно смотрит на получившийся чертеж, листает его слой за слоем. Еще раз берет перо и, улыбаясь про себя, дорисовывает еще один слой, внешний: пингвин не должен отличаться от своего прототипа.
Страница 3 из 5
