Фандом: Гарри Поттер. Пережив кризис в своих отношениях, Гарри и Северус наконец обрели счастье и покой. Но однажды на совершенно рядовом дежурстве в Гарри попадает странное и страшное проклятие…
Добавить в моё избранное
203 мин, 12 сек 10893
«Ладно, — говорю я себе, — насчет этого мы как-нибудь разберемся. Все равно ты не имеешь права предстать перед ним в таком виде! Значит, с сегодняшнего дня ты должен есть три раза в день, как бы противно тебе ни было. Что бы ни случилось, он не запомнит тебя старой развалиной!»
В ночь перед свиданием я почти не сплю. В голову лезут глупые мысли и воспоминания (хорошо, хоть мои прежние кошмары не вернулись, спасибо и на этом… Отчего-то всплывает разговор с Родольфусом Лестрейнджем, который, вернувшись из Азкабана, сетовал на то, что Беллатриса отказалась от своего права на встречу с ним. Она всегда была без ума от Темного Лорда. Родольфус и сам этим грешил до того, как наш хозяин изуродовал себя до неузнаваемости бесконечным раздиранием собственной души. Бедняга Лестрейндж! После побега из тюрьмы жена совершенно охладела к нему, и он переключился на единоутробного брата Рабастана (фу, гадость какая… Я уже не в состоянии лежать спокойно и начинаю метаться по камере. Скорее бы утро…
Просыпаюсь от того, что охранник трясет меня за плечо. Оказывается, я уснул прямо на полу, сидя в углу. Съедаю за один присест абсолютно безвкусный завтрак — да что такое с их тюремным поваром, это же в рот невозможно взять!
Снова принимаюсь ходить из угла в угол. И так — до обеда. День тянется мучительно долго, как тугая резинка. После ужина меня наконец-то ведут в душ. Пока я раздеваюсь, охранник беззастенчиво пялится на меня.
— Вы не могли бы…
— Не положено!
Мерлин, откуда они берут этих парней?! Ну, не положено — так не положено. Пусть его «любуется», лишь бы руками не трогал! Представляю себе, как сейчас такой же унизительной процедуре подвергается Гарри, и весь покрываюсь гусиной кожей от ужаса, что бывшие коллеги в этот миг вот так же оценивающе разглядывают его. Наспех вытираюсь серым тюремным полотенцем и надеваю чистую робу. Смотрюсь в висящее на стене маленькое треснутое зеркальце. Волосы отросли, конечно, но заклинание ножниц применить я не в состоянии, а маггловская безопасная бритва, которую мне выдали, чтобы расправиться со щетиной, для этого не годится.
Меня заводят в небольшую камеру в конце коридора. В ней имеются только кровать (чуть более широкая, чем моя), ведро с водой, накрытое полотенцем, и нужник. Окно отсутствует. Камера освещается единственным магическим факелом, воткнутым в стену.
— Ждите, — бросает мне охранник, и дверь со скрежетом затворяется. Я покорно жду. Если его не приведут через несколько минут, я сойду с ума. В коридоре слышатся шаги. Я чувствую, как сердце стучит где-то в горле. Дверь открывается, и входит Гарри. Мой Гарри. Пару секунд стоит и молча смотрит на меня, потом садится на кровать и берет за руку. На нем точно такие же металлические браслеты, ограничивающие магию. В пляшущем свете, отбрасываемом факелом, он кажется мне совсем юным, лишь глаза, как у старика, полны боли и отчаяния. Я убираю руку и рывком прижимаю его к себе.
— Что ты наделал, глупый мальчишка?!
Его плечи начинают вздрагивать, и я еще крепче обнимаю его.
— Сев, я все равно что убил их! — доносится его глухой от слез голос. — В Мунго сказали — у меня был откат. Значит, в их смерти виноват я!
— Гарри, ты же сам знаешь, что никого не убивал! Зачем, Мордред тебя побери, ты обвинил себя?! Ты хоть представляешь, что такое тридцать лет в Азкабане? — срываюсь я на крик.
Он отстраняется от меня и порывается встать.
— Северус, прости! Я не должен был соглашаться на свидание. Это невыносимо! Мы только причиним себе боль…
Вместо ответа я сгребаю его в охапку и начинаю яростно целовать — лицо, шею, куда достану. Эта ночь не для взаимных упреков. Она — для нас двоих!
На робах почти нет застежек, и мы рвем друг с друга одежду, озверев от отчаяния и желания. У меня на миг темнеет в глазах, и ноющая боль, зародившись в сердце, пронзает все тело. Мне вдруг отчетливо становится ясно, что я не смогу.
— Гарри, — я не понимаю, от чего мне тяжелее дышать — от боли или от возбуждения. И еще мне решительно не хочется пугать его и показывать, как мне плохо. — Сегодня я, пожалуй, уступлю. В честь пятой годовщины… Тем более мы и не праздновали… Да и подарка ко дню рождения я тебе не приготовил!
Он ошалело смотрит на меня.
— Но как же ты? В первый раз — и без смазки! (Ох, Гарри, мой первый раз тоже был без смазки, но тебе об этом знать не обязательно.)
— Ничего, обойдемся… — успокаиваю я его.
За этой «милой» беседой первое возбуждение спадает (так же, как и — слава Мерлину! — колотье в сердце), я снимаю с него тюремное облачение, тяну на кровать, достаточно широкую для нас обоих, укладываю на нее и, не давая ему опомниться, прохожу языком по его опавшему было стволу — от головки до яичек и мошонки. Гарри резко выдыхает и сжимает до синяков мои плечи. Его член моментально твердеет, и я беру его в рот и одновременно ласкаю рукой промежность.
В ночь перед свиданием я почти не сплю. В голову лезут глупые мысли и воспоминания (хорошо, хоть мои прежние кошмары не вернулись, спасибо и на этом… Отчего-то всплывает разговор с Родольфусом Лестрейнджем, который, вернувшись из Азкабана, сетовал на то, что Беллатриса отказалась от своего права на встречу с ним. Она всегда была без ума от Темного Лорда. Родольфус и сам этим грешил до того, как наш хозяин изуродовал себя до неузнаваемости бесконечным раздиранием собственной души. Бедняга Лестрейндж! После побега из тюрьмы жена совершенно охладела к нему, и он переключился на единоутробного брата Рабастана (фу, гадость какая… Я уже не в состоянии лежать спокойно и начинаю метаться по камере. Скорее бы утро…
Просыпаюсь от того, что охранник трясет меня за плечо. Оказывается, я уснул прямо на полу, сидя в углу. Съедаю за один присест абсолютно безвкусный завтрак — да что такое с их тюремным поваром, это же в рот невозможно взять!
Снова принимаюсь ходить из угла в угол. И так — до обеда. День тянется мучительно долго, как тугая резинка. После ужина меня наконец-то ведут в душ. Пока я раздеваюсь, охранник беззастенчиво пялится на меня.
— Вы не могли бы…
— Не положено!
Мерлин, откуда они берут этих парней?! Ну, не положено — так не положено. Пусть его «любуется», лишь бы руками не трогал! Представляю себе, как сейчас такой же унизительной процедуре подвергается Гарри, и весь покрываюсь гусиной кожей от ужаса, что бывшие коллеги в этот миг вот так же оценивающе разглядывают его. Наспех вытираюсь серым тюремным полотенцем и надеваю чистую робу. Смотрюсь в висящее на стене маленькое треснутое зеркальце. Волосы отросли, конечно, но заклинание ножниц применить я не в состоянии, а маггловская безопасная бритва, которую мне выдали, чтобы расправиться со щетиной, для этого не годится.
Меня заводят в небольшую камеру в конце коридора. В ней имеются только кровать (чуть более широкая, чем моя), ведро с водой, накрытое полотенцем, и нужник. Окно отсутствует. Камера освещается единственным магическим факелом, воткнутым в стену.
— Ждите, — бросает мне охранник, и дверь со скрежетом затворяется. Я покорно жду. Если его не приведут через несколько минут, я сойду с ума. В коридоре слышатся шаги. Я чувствую, как сердце стучит где-то в горле. Дверь открывается, и входит Гарри. Мой Гарри. Пару секунд стоит и молча смотрит на меня, потом садится на кровать и берет за руку. На нем точно такие же металлические браслеты, ограничивающие магию. В пляшущем свете, отбрасываемом факелом, он кажется мне совсем юным, лишь глаза, как у старика, полны боли и отчаяния. Я убираю руку и рывком прижимаю его к себе.
— Что ты наделал, глупый мальчишка?!
Его плечи начинают вздрагивать, и я еще крепче обнимаю его.
— Сев, я все равно что убил их! — доносится его глухой от слез голос. — В Мунго сказали — у меня был откат. Значит, в их смерти виноват я!
— Гарри, ты же сам знаешь, что никого не убивал! Зачем, Мордред тебя побери, ты обвинил себя?! Ты хоть представляешь, что такое тридцать лет в Азкабане? — срываюсь я на крик.
Он отстраняется от меня и порывается встать.
— Северус, прости! Я не должен был соглашаться на свидание. Это невыносимо! Мы только причиним себе боль…
Вместо ответа я сгребаю его в охапку и начинаю яростно целовать — лицо, шею, куда достану. Эта ночь не для взаимных упреков. Она — для нас двоих!
На робах почти нет застежек, и мы рвем друг с друга одежду, озверев от отчаяния и желания. У меня на миг темнеет в глазах, и ноющая боль, зародившись в сердце, пронзает все тело. Мне вдруг отчетливо становится ясно, что я не смогу.
— Гарри, — я не понимаю, от чего мне тяжелее дышать — от боли или от возбуждения. И еще мне решительно не хочется пугать его и показывать, как мне плохо. — Сегодня я, пожалуй, уступлю. В честь пятой годовщины… Тем более мы и не праздновали… Да и подарка ко дню рождения я тебе не приготовил!
Он ошалело смотрит на меня.
— Но как же ты? В первый раз — и без смазки! (Ох, Гарри, мой первый раз тоже был без смазки, но тебе об этом знать не обязательно.)
— Ничего, обойдемся… — успокаиваю я его.
За этой «милой» беседой первое возбуждение спадает (так же, как и — слава Мерлину! — колотье в сердце), я снимаю с него тюремное облачение, тяну на кровать, достаточно широкую для нас обоих, укладываю на нее и, не давая ему опомниться, прохожу языком по его опавшему было стволу — от головки до яичек и мошонки. Гарри резко выдыхает и сжимает до синяков мои плечи. Его член моментально твердеет, и я беру его в рот и одновременно ласкаю рукой промежность.
Страница 19 из 55
