Фандом: Гарри Поттер. Пережив кризис в своих отношениях, Гарри и Северус наконец обрели счастье и покой. Но однажды на совершенно рядовом дежурстве в Гарри попадает странное и страшное проклятие…
Добавить в моё избранное
203 мин, 12 сек 10900
Так в трудах незаметно пролетает первая с нашего возвращения домой неделя. За это время в «Ежедневном пророке» успевает выйти огромная статья, подробно описывающая проклятие, которое Лестрейндж (признанный виновным в трех смертях и покушении на мое убийство, уже единогласно осужденный Визенгамотом и препровожденный в Азкабан отбывать пожизненный срок) швырнул в Гарри. Рита Скитер в самых приторных выражениях распинается о нашей неземной любви, стойкости во время заключения и о той утрате, в приближении каковой никто не сомневается. И мгновенно к нам начинают относиться как к«почетным прокаженным»: нас заваливают письмами с изъявлениями сочувствия и — что уж там — соболезнованиями, но к дому на пушечный выстрел не подходят.
Как я и предполагал, Рона и Молли похоронили через несколько дней после моего ареста на небольшом кладбище в деревушке Оттери-Сент-Кэчпоул. В газетах сообщают, что во время церемонии Артур в голос проклинал нас с Гарри, отказываясь принимать успокоительные зелья и не слушая увещеваний Джорджа и Билла, которые явно оказались в те дни в меньшинстве и в нашу виновность не верили. Джинни, в связи с потерей матери и брата совершенно потерявшая способность рассуждать здраво, пишет две коротенькие записки. Одна, судя по обилию пролитых слез на ней, послана сразу вслед за трагическими событиями в Норе и гласит: «Гарри, как ты мог?!», а вторая с сакраментальным: «Гарри, прости меня!» — приходит на следующий день после нашего оправдания.
Единственные люди, которых не отпугивает проклятие, это Кингсли и, как ни странно, Гермиона. Ее отпустили из больницы, едва лишь прошли похороны (вот теперь у нее была настоящая угроза выкидыша), и она уже дважды за последнюю неделю пыталась связаться с нами через камин, а Кингсли — тот и вовсе аппарирует к нашему порогу буквально через сорок восемь часов после того, как подписал приказ о нашем освобождении. Гермиону от дома отваживает Гарри. Он отправляет ей подробное письмо, рассказывает о действии проклятия и клянется связаться с ней сам, когда браслет исчезнет. С Кингсли он предоставляет разбираться мне, и тут уже я использую все средства: от убеждения до угроз обратиться в прессу с разоблачениями беспечности нашего Министра, ставящего возможность покопаться в библиотеке Блэков выше жизни и здоровья столь важной персоны, как он сам. На что Кинг разражается хохотом, уверяет меня в моем абсолютном здравии, раз я способен язвить, как в старые добрые времена, и обещает прийти на помощь, как только мы будем согласны ее принять. После этого мы запечатываем камин и накладываем на входную дверь сигнальные чары. Еще через несколько дней крохотная заметка в «Ежедневном пророке» сообщает о скоропостижной смерти в Азкабане от полного магического истощения Родольфуса Лестрейнджа.
К огромному огорчению Гарри (да и моему собственному сожалению), я накладываю табу на любые интимные отношения. По крайней мере — на ближайшие десять дней. Сердечное зелье, которое приходится пить утром и вечером, славится своим свойством вызывать сонливость и понижать либидо практически до нулевой отметки, и если мы не хотим повторного приступа, то, как это ни противно, необходимо потерпеть. Зато армия флаконов и бутылочек с различными зельями — от Костероста и кроветворного до небольшого количества Феникс Лакрима, сваренного мной еще для Рона — растет с поразительной быстротой. Я даже пишу для Гарри подобие реестра более продвинутых, чем Умиротворяющий бальзам, зелий — на тот случай, если он вдруг забудет, чем и от чего надо пользоваться.
Что же касается проклятия, наложенного на Гарри, тут пока нет никаких продвижений. Гарри добросовестно сидит в библиотеке и штудирует книгу за книгой от корки до корки, но ничего похожего найти не может. Я обещаю со следующей недели присоединиться к поискам, надеюсь, что вдвоем мы справимся, хотя два громадных стеллажа, набитых книгами по Темным искусствам, оптимизма не прибавляют.
И еще мне все труднее скрывать от Гарри полную утрату вкуса и обоняния. Я и сам не слишком хорошо понимаю, к чему эти тайны, я только чувствую, что ему НЕ НАДО об этом знать!
Впрочем, не у одного меня в этом доме есть свои секреты. Гарри категорически отказывается рассказывать мне, почему же все-таки так неожиданно уволился из Аврората после своего оправдания. Я даже применяю «грязный трюк» и пытаюсь проникнуть в его в сознание, но мой молодой супруг внезапно вспоминает свои уроки окклюменции (которые он продолжил на специальном курсе по развитию ментальных навыков в Академии авроров) и, глядя мне прямо в глаза, уверенно ставит блок на эту часть своих воспоминаний. И лишь заметив мое изменившееся выражение лица (а подумалось мне в эту минуту, конечно, о сексуальном насилии, которому он мог подвергнуться в тюрьме от рук своих бывших коллег), Гарри на долю секунды показывает мне картинку, от которой у меня внутри все холодеет, дотрагивается рукой до моей щеки и с грустной усмешкой произносит:
— Вот видишь, ничего такого, чего нельзя было бы пережить.
Как я и предполагал, Рона и Молли похоронили через несколько дней после моего ареста на небольшом кладбище в деревушке Оттери-Сент-Кэчпоул. В газетах сообщают, что во время церемонии Артур в голос проклинал нас с Гарри, отказываясь принимать успокоительные зелья и не слушая увещеваний Джорджа и Билла, которые явно оказались в те дни в меньшинстве и в нашу виновность не верили. Джинни, в связи с потерей матери и брата совершенно потерявшая способность рассуждать здраво, пишет две коротенькие записки. Одна, судя по обилию пролитых слез на ней, послана сразу вслед за трагическими событиями в Норе и гласит: «Гарри, как ты мог?!», а вторая с сакраментальным: «Гарри, прости меня!» — приходит на следующий день после нашего оправдания.
Единственные люди, которых не отпугивает проклятие, это Кингсли и, как ни странно, Гермиона. Ее отпустили из больницы, едва лишь прошли похороны (вот теперь у нее была настоящая угроза выкидыша), и она уже дважды за последнюю неделю пыталась связаться с нами через камин, а Кингсли — тот и вовсе аппарирует к нашему порогу буквально через сорок восемь часов после того, как подписал приказ о нашем освобождении. Гермиону от дома отваживает Гарри. Он отправляет ей подробное письмо, рассказывает о действии проклятия и клянется связаться с ней сам, когда браслет исчезнет. С Кингсли он предоставляет разбираться мне, и тут уже я использую все средства: от убеждения до угроз обратиться в прессу с разоблачениями беспечности нашего Министра, ставящего возможность покопаться в библиотеке Блэков выше жизни и здоровья столь важной персоны, как он сам. На что Кинг разражается хохотом, уверяет меня в моем абсолютном здравии, раз я способен язвить, как в старые добрые времена, и обещает прийти на помощь, как только мы будем согласны ее принять. После этого мы запечатываем камин и накладываем на входную дверь сигнальные чары. Еще через несколько дней крохотная заметка в «Ежедневном пророке» сообщает о скоропостижной смерти в Азкабане от полного магического истощения Родольфуса Лестрейнджа.
К огромному огорчению Гарри (да и моему собственному сожалению), я накладываю табу на любые интимные отношения. По крайней мере — на ближайшие десять дней. Сердечное зелье, которое приходится пить утром и вечером, славится своим свойством вызывать сонливость и понижать либидо практически до нулевой отметки, и если мы не хотим повторного приступа, то, как это ни противно, необходимо потерпеть. Зато армия флаконов и бутылочек с различными зельями — от Костероста и кроветворного до небольшого количества Феникс Лакрима, сваренного мной еще для Рона — растет с поразительной быстротой. Я даже пишу для Гарри подобие реестра более продвинутых, чем Умиротворяющий бальзам, зелий — на тот случай, если он вдруг забудет, чем и от чего надо пользоваться.
Что же касается проклятия, наложенного на Гарри, тут пока нет никаких продвижений. Гарри добросовестно сидит в библиотеке и штудирует книгу за книгой от корки до корки, но ничего похожего найти не может. Я обещаю со следующей недели присоединиться к поискам, надеюсь, что вдвоем мы справимся, хотя два громадных стеллажа, набитых книгами по Темным искусствам, оптимизма не прибавляют.
И еще мне все труднее скрывать от Гарри полную утрату вкуса и обоняния. Я и сам не слишком хорошо понимаю, к чему эти тайны, я только чувствую, что ему НЕ НАДО об этом знать!
Впрочем, не у одного меня в этом доме есть свои секреты. Гарри категорически отказывается рассказывать мне, почему же все-таки так неожиданно уволился из Аврората после своего оправдания. Я даже применяю «грязный трюк» и пытаюсь проникнуть в его в сознание, но мой молодой супруг внезапно вспоминает свои уроки окклюменции (которые он продолжил на специальном курсе по развитию ментальных навыков в Академии авроров) и, глядя мне прямо в глаза, уверенно ставит блок на эту часть своих воспоминаний. И лишь заметив мое изменившееся выражение лица (а подумалось мне в эту минуту, конечно, о сексуальном насилии, которому он мог подвергнуться в тюрьме от рук своих бывших коллег), Гарри на долю секунды показывает мне картинку, от которой у меня внутри все холодеет, дотрагивается рукой до моей щеки и с грустной усмешкой произносит:
— Вот видишь, ничего такого, чего нельзя было бы пережить.
Страница 25 из 55
