Проклятие. Бойся страхов своих

Поттер… В нашей… семье… понятия старший… и сверху… допустимы только… в отношении меня… Тебе ясно?

Я не совсем представляю, как Гарри выдерживает мой натиск (вот для этого, видимо, и нужна хорошая физическая подготовка), но на ногах он стоит крепко, и я даже как будто слышу что-то похожее на: «Согласен, да», — доносящееся сквозь почти непрерывные стоны.

Чувствуя, насколько я близок к разрядке, я нахожу его член, почти прилипший к животу от возбуждения, и в несколько сильных движений довожу его до оргазма, кончая при этом сам.

Выхожу из него, накладываю Очищающее и тяну его на ковер перед камином. Теперь можно и пообниматься.

— Неудобно, — бормочет он, не переставая меня целовать. — Кричер ждет с ужином.

— Подождет твой ужин…

Глава 2. Северус. Неизвестное проклятие

— Северус, вы можете прибыть в Мунго как можно скорее? Это Гарри…

Голова Сметвика — главного целителя больницы Святого Мунго — исчезает из камина. Мы уже Мерлин знает когда с ним договорились: никаких «предварительных оценок» состояния моего мужа я не желаю слышать. Достаточно просто вызвать меня, а уж насколько серьезна ситуация, я определю на месте. Хорошо — МЫ определим. Все же степени по колдомедицине у меня по непостижимой для меня самого причине нет до сих пор.

Быстро отдаю распоряжения сотрудникам насчет готовящихся зелий (это — в стазис, то — оставить настаиваться, а вот это — вообще вылить к мордредовой бабушке!) и отправляюсь «оценивать положение».

В сопровождении несколько растерянного Сметвика стремительно вхожу в палату, где в воздухе витает стойкий запах Зелья Сна без Сновидений. Гарри спит, точнее, глаза у него закрыты, но он беспокойно мечется на койке, стонет, а из-под опущенных век непрерывно текут слезы. Я немного теряюсь: уже и не помню, когда видел Гарри плачущим в последний раз, и, кажется, это было довольно давно.

— Что с ним, Сметвик?

— Не могу пока дать однозначный ответ. Его привезли с ночного дежурства. Он был в сознании, ругался и требовал отпустить его домой. Сказал, что получил в спину неизвестным проклятием, но чувствует себя вполне прилично. Потом у него закружилась голова и его сильно затошнило. Я решил задержать его на ночь, понаблюдать, а перед этим дал двойную дозу Сна без Сновидений. И вот…

Он указывает на рыдающего во сне Гарри.

— Мерлин! Смотрите, — я поднимаю руку Гарри с одеяла и с удивлением и тревогой рассматриваю странный след на его запястье, напоминающий постепенно проступающую татуировку в виде браслета, состоящего из множества сегментов. Вчера вечером, целуя Гарри перед уходом на ночное дежурство, ничего подобного я у него не замечал.

— Не имею понятия, похоже…

— Я и сам вижу, на что это похоже, — почему-то раздражаюсь я.

— Северус, может, пока мы не поймем, какое именно проклятие поймал Гарри, оставим его в больнице?

Я задумываюсь. Мне отчего-то очень тревожно. И еще этот дурацкий «браслет», Мордред его раздери!

— Нет, — отбрасываю я пустые страхи. И чего я так разволновался?! Вот же он: живой, по всей видимости, здоровый, ничуть не похожий на тот жуткий залитый кровью полутруп с развороченным животом, каким я увидел его здесь около года назад, когда Гарри угодил с двумя напарниками под Бомбарду Максима (один напарник в результате погиб). А у меня, наверное, возраст. И нервы. Я состою с аврором в законном браке чуть менее пяти лет (а до этого еще почти три года жили вместе без всяких там формальностей) и уже должен был привыкнуть ко всему, а вот никак не привыкну! И каждый раз при виде головы Сметвика в камине сердце проваливается в тартарары. Я люблю Гарри. И он это знает, хотя о делах сердечных мы говорим редко. Мне вообще сложно даются беседы на такие темы. За много лет работы двойным агентом я привык никому не показывать своего нутра. Оба моих «хозяина» обожали манипулировать чужими слабостями и играть на эмоциях других людей. Поэтому я нарастил на сердце подобие брони и считал, что мне никогда в жизни не доведется пользоваться этим органом ни для чего, кроме перекачивания крови по венам, но я ошибся…

И если во время моей службы профессором зельеварения и деканом Слизерина в Хогвартсе проявлять нечто большее, чем просто симпатия, к своему же ученику (к тому же несовершеннолетнему и к шестнадцати годам до одури в меня влюбленному!) было, мягко говоря, неэтично, то после нашей славной победы и моего, как оказалось, героического в нее вклада мои чувства к Гарри сначала пробили в этой броне брешь величиной с озоновую дыру (да-да, я читаю маггловские газеты), а затем разнесли ее к Мордредовой бабушке. К счастью для меня (или, может быть, для нас обоих), они, несмотря ни на что, даже остались взаимными.

Многие наши знакомые не понимали нашей связи, некоторые наверняка осуждали, почти все — недоумевали.