Фандом: Ориджиналы. Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой.
Добавить в моё избранное
14 мин, 32 сек 16773
или по какой-то причине он больше не нуждается в младшем сыне, то есть, в вас, господин граф.
— Что?! — Анхель вскакивает на ноги. — Вы что позволяете себе?
Начальник стражи хватает поднявшегося наемника за плечо, но тот презрительно, почти не обращая внимания, скидывает его руку.
— Да вы в своем уме с вашим батюшкой? Идти на эти отряды с теми силами, что у вас есть, — самоубийство!
— А вы тогда на что?
Ренье дергает подбородком, в точности как норовистый конь, и шипит со злобой:
— Отправлять нас рубить баронских увальней — так же умно, господин граф, как делать кровопускание топором! Я не поведу своих людей на смерть.
Стоящий по другую руку от молодого графа командир выговаривает отчетливо и тяжело:
— Продажные шкуры. Вот чего стоит ваше слово.
Ренье поворачивается к нему стремительно, и теперь, думает Анхель, он, в самом деле, похож на огромного ирландского волкодава, разъяренного и оскаленного:
— Мы верны тем, кто платит. Господин граф платит, мы ему верны.
— Ты сказал, что не поведешь туда своих людей!
— Господин граф, вы наняли нас умереть?
— Что? — в темноте синева этих глаз кажется Анхелю затягивающим ультрамарином, и ему трудно удержать нить ссоры…
— Или нас наняли, чтобы мы выиграли для вас этот бой?
— Зачем мне ваша смерть? — граф даже трясет головой. — Мне надо дать возможность отцу…
— Это я уже слышал.
Ренье в два широких шага подходит вплотную, он выше на полголовы и смотрит Анхелю в лицо сверху вниз.
— Что нужно тебе?
Анхель впервые видит его так близко. Ему вдруг хочется схватить Ренье за плечи и не отпускать…
— Ну так что же? — тихо повторяет наемник.
— Победа, — так же тихо отвечает Анхель.
— Я принесу ее тебе. До рассвета.
Он разворачивается, задевая полами плаща графские ноги, подхватывает с земли флягу и шагает в темноту.
Негромкий пересвист, шорох, темные тени, скользящие в подлеске — и снова все затихает.
Командир отряда неловко кланяется:
— Вот вам мое слово, господин граф, уйдут они этой ночью, и поминай, как звали… продажные твари все одинаковы… Доброй ночи, ваша светлость. С вашего разрешения, проверю караулы. К рассвету мы будем готовы выступать.
Анхель молча машет рукой — ступай.
Час утекает за часом, Анхель даже не может понять, медленно или быстро.
Кругом тишина и темнота, только почти догоревший костер расталкивает ее редкими трескучими вспышками и переливчатым светом тлеющих углей.
Огню нужна еда, думает молодой граф и поднимается, чтобы набрать веток, сложенных у края поляны. Но как только он шагает за пределы круга слабого света, как на третьем же шаге влетает в чью-то широкую грудь…
— Я принес тебе победу, — горячее дыхание щекочет ему скулу. — Как и обещал, до рассвета.
— Победу?
Ренье подхватывает его, тянет к костру, и слабый отсвет выхватывает из темноты их фигуры. Наемник вытягивает вперед руку… и Анхель чуть не давится тошнотой…
С перерубленной шеи барона еще падают редкие капли крови. Мертвые губы искривлены в гримасе, а в глазах уже густеет тусклая муть.
Ренье опускает руку и разжимает пальцы. Мертвая голова с глухим стуком падает в траву.
— Я принес тебе победу… — он сдергивает широкий плащ, одним взмахом расстилая его на земле. — И хочу свою награду…
От стыда жарко вспыхивают щеки, как в тот, уже кажущийся очень далеким первый день… Но у Анхеля нет ни сил, ни желания сопротивляться, когда в его губы впиваются жесткие губы Ренье, когда по телу шарят жадные горячие ладони, сдирая плащ, рубаху и штаны, прихватывая, растирая, грубо лаская открывающуюся голую кожу, когда его валят наземь и придавливают таким же нагим разгоряченным телом…
К черту все! Пусть зубы впиваются в шею и плечи, пусть пальцы, шершавые и жесткие от рукоятей сарацинских мечей, терзают соски, давят ребра, сжимают задницу и щупают как продажную девку…
Ренье закидывает его ноги себе на плечи, спускает изо рта на руку вязкую слюну и ныряет ладонью вниз… И Анхель стонет, когда влажная рука проходится по яйцам и жмет куда-то под ними, от чего пальцы на ногах сводит короткой судорогой, а член дергается, словно просится в эту ладонь и получает ее… мозолистую, сильную и почему-то нежную…
А потом этих ласк, и грубых, и нежных, становится невыносимо мало, и Анхелю хочется содрать с себя кожу, чтобы быть ближе, но все оказывается куда проще… он всхлипывает, когда пальцы Ренье толкаются ему в рот, а потом еще раз — когда по его же собственной слюне и собранной с члена смазке они вдавливаются ему в зад, нетерпеливо, безжалостно, но от этого почему-то все становится только ярче… если эта жгучая боль — плата за то, чтобы быть вместе, Анхель готов заплатить…
— Что?! — Анхель вскакивает на ноги. — Вы что позволяете себе?
Начальник стражи хватает поднявшегося наемника за плечо, но тот презрительно, почти не обращая внимания, скидывает его руку.
— Да вы в своем уме с вашим батюшкой? Идти на эти отряды с теми силами, что у вас есть, — самоубийство!
— А вы тогда на что?
Ренье дергает подбородком, в точности как норовистый конь, и шипит со злобой:
— Отправлять нас рубить баронских увальней — так же умно, господин граф, как делать кровопускание топором! Я не поведу своих людей на смерть.
Стоящий по другую руку от молодого графа командир выговаривает отчетливо и тяжело:
— Продажные шкуры. Вот чего стоит ваше слово.
Ренье поворачивается к нему стремительно, и теперь, думает Анхель, он, в самом деле, похож на огромного ирландского волкодава, разъяренного и оскаленного:
— Мы верны тем, кто платит. Господин граф платит, мы ему верны.
— Ты сказал, что не поведешь туда своих людей!
— Господин граф, вы наняли нас умереть?
— Что? — в темноте синева этих глаз кажется Анхелю затягивающим ультрамарином, и ему трудно удержать нить ссоры…
— Или нас наняли, чтобы мы выиграли для вас этот бой?
— Зачем мне ваша смерть? — граф даже трясет головой. — Мне надо дать возможность отцу…
— Это я уже слышал.
Ренье в два широких шага подходит вплотную, он выше на полголовы и смотрит Анхелю в лицо сверху вниз.
— Что нужно тебе?
Анхель впервые видит его так близко. Ему вдруг хочется схватить Ренье за плечи и не отпускать…
— Ну так что же? — тихо повторяет наемник.
— Победа, — так же тихо отвечает Анхель.
— Я принесу ее тебе. До рассвета.
Он разворачивается, задевая полами плаща графские ноги, подхватывает с земли флягу и шагает в темноту.
Негромкий пересвист, шорох, темные тени, скользящие в подлеске — и снова все затихает.
Командир отряда неловко кланяется:
— Вот вам мое слово, господин граф, уйдут они этой ночью, и поминай, как звали… продажные твари все одинаковы… Доброй ночи, ваша светлость. С вашего разрешения, проверю караулы. К рассвету мы будем готовы выступать.
Анхель молча машет рукой — ступай.
Час утекает за часом, Анхель даже не может понять, медленно или быстро.
Кругом тишина и темнота, только почти догоревший костер расталкивает ее редкими трескучими вспышками и переливчатым светом тлеющих углей.
Огню нужна еда, думает молодой граф и поднимается, чтобы набрать веток, сложенных у края поляны. Но как только он шагает за пределы круга слабого света, как на третьем же шаге влетает в чью-то широкую грудь…
— Я принес тебе победу, — горячее дыхание щекочет ему скулу. — Как и обещал, до рассвета.
— Победу?
Ренье подхватывает его, тянет к костру, и слабый отсвет выхватывает из темноты их фигуры. Наемник вытягивает вперед руку… и Анхель чуть не давится тошнотой…
С перерубленной шеи барона еще падают редкие капли крови. Мертвые губы искривлены в гримасе, а в глазах уже густеет тусклая муть.
Ренье опускает руку и разжимает пальцы. Мертвая голова с глухим стуком падает в траву.
— Я принес тебе победу… — он сдергивает широкий плащ, одним взмахом расстилая его на земле. — И хочу свою награду…
От стыда жарко вспыхивают щеки, как в тот, уже кажущийся очень далеким первый день… Но у Анхеля нет ни сил, ни желания сопротивляться, когда в его губы впиваются жесткие губы Ренье, когда по телу шарят жадные горячие ладони, сдирая плащ, рубаху и штаны, прихватывая, растирая, грубо лаская открывающуюся голую кожу, когда его валят наземь и придавливают таким же нагим разгоряченным телом…
К черту все! Пусть зубы впиваются в шею и плечи, пусть пальцы, шершавые и жесткие от рукоятей сарацинских мечей, терзают соски, давят ребра, сжимают задницу и щупают как продажную девку…
Ренье закидывает его ноги себе на плечи, спускает изо рта на руку вязкую слюну и ныряет ладонью вниз… И Анхель стонет, когда влажная рука проходится по яйцам и жмет куда-то под ними, от чего пальцы на ногах сводит короткой судорогой, а член дергается, словно просится в эту ладонь и получает ее… мозолистую, сильную и почему-то нежную…
А потом этих ласк, и грубых, и нежных, становится невыносимо мало, и Анхелю хочется содрать с себя кожу, чтобы быть ближе, но все оказывается куда проще… он всхлипывает, когда пальцы Ренье толкаются ему в рот, а потом еще раз — когда по его же собственной слюне и собранной с члена смазке они вдавливаются ему в зад, нетерпеливо, безжалостно, но от этого почему-то все становится только ярче… если эта жгучая боль — плата за то, чтобы быть вместе, Анхель готов заплатить…
Страница 3 из 5
