Преступление, которого не было

Когда Палабрини предложил в соавторы Лючию, Томмазо сделал вид, что колеблется, но в душе испытал давно забытое чувство удовлетворения. Если долго и внимательно наблюдать за людьми, то направлять их мысли в нужное русло не так уж и сложно. Палабрини считал Лючию лучшей ученицей курса — с одной стороны, ей было рано участвовать в создании такой важной работы, как ежегодная пьеса Возрождения, с другой — стать соавтором Томмазо пошло бы ей на пользу.

— Может, в библиотеку? — предложил он.

— Там еду не раздают. А мне срочно надо заправиться, — сказала Лючия, делая последний глоток воды из бутылки.

Май стоял жаркий, городские камни раскалились ещё до обеда, мощёная мостовая вызывала только одно желание — стучать по ней подошвами, пока не уберёшься в более прохладное место.

— Может, ко мне? Закажем что-нибудь и подумаем вместе.

— Ты где живешь, Дука? — она вытерла пот со лба и внимательно посмотрела на Томмазо.

Его прозвище давно стало псевдонимом, но по-прежнему действовало на нервы. Томмазо хотелось спрятать свой нос куда подальше.

— Внизу, тут недалеко. Пешком минут пятнадцать по улице Рафаэля. А ты? — он закинул на плечо сумку с книгами и дружелюбно улыбнулся.

— Я тоже внизу, но с другой стороны.

Томмазо прекрасно знал, где она живёт, как и многое другое: что она любит есть, пить, читать, смотреть и курить. Он знал, что она не носит лифчиков и не признает каблуков, что у неё нет парня и, вероятно, никогда не было, что в мужчинах она больше всего ценит ум и рассудительность. Томмазо недолго задабривал её подружек, чтобы выведать эту информацию. А ещё он знал о её проблеме, благодаря которой у него появился шанс вернуть себе свою жизнь.

— Я подброшу тебя домой или одолжу велосипед. Если не ехать в гору, удобная вещь.

Она пожала одним плечом, бросила бутылку в урну и закинула на плечо рюкзак.

— Ну, что думаешь? — спросил Томмазо, когда они пошли вниз по узкой извилистой улочке, вымощенной как раз во время Возрождения. — Насчет пьесы.

— Думаю, это должно быть… неовозрождение. Что-нибудь современное. Ни слова о гениях его эпохи, — она махнула рукой на табличку с названием улицы. — Почему мы должны из года в год рыться в одной и той же песочнице? Возьмем самых ярких авторов наших дней и построим всё на их работах.

Томмазо скривился.

— Но традиции…

— Идеи почти не меняются. И не так уж важно, кто высказал их раньше.

Они шли по улице, то ускоряя шаг на крутых спусках, то притормаживая на поворотах: Томмазо внимательно слушал, думая о том, что всё это уже было. Точно так же, как идеи Возрождения когда-то витали в воздухе над этим камнем и даже, возможно, над каким-то из старых платанов на площади, много слов и слёз было пролито, много жизней загублено, а люди как не научились разбираться в себе и других, так никогда и не научатся. Лючия ничего не подозревала. Она говорила, активно жестикулируя, и Томмазо её не перебивал, лишь изредка вставляя короткие фразы. У неё был странно знакомый профиль и отрывистая манера говорить, глотая окончания… Дойдя до окончания спуска, они свернули вправо и стали огибать величественную громаду замка с симметричными двойными башнями и высоким куполом собора.

Когда они дошли до старой трёхэтажки, в которой жили исключительно студенты, Томмазо вдруг почувствовал необычайную лёгкость. Прожужжал зуммер, они поднялись на верхний этаж, встретив по пути одного озабоченного очкарика, и через несколько минут уже заказывали «маргариту» в ближайшей пиццерии. Его квартирка-студио была мала даже для одного, но зато имела отдельную кухню и санузел, в который Лючия первым делом и направилась. Воспользовавшись моментом, Томмазо быстро достал из буфета два стакана и налил в них грейпфрутовый сок. Соблазн немедленно привести свой план в действие был велик, но что-то заставило его медлить. Не страх и не осторожность, а любопытство. Подозревает ли она, что находится в опасности, на пороге смерти? Неужели не чувствует, как он к ней относится и почему?

Томмазо никогда не верил, что у женщин высоко развита интуиция — это была полная чушь. Разве каждый человек не должен ощущать ненависть, исходящую от другого, особенно на таком малом расстоянии?

Он вдруг представил, что Лючия сейчас делает в его ванной комнате: она наверняка разделась, чтобы освежиться. Сняла майку, вымыла вспотевшие подмышки и свои крошечные груди, сполоснула водой лицо и глянула на себя в его зеркало. Женщины всегда внимательно смотрят на себя в любое зеркало, попавшееся на пути. Он четко представил себе её веснушчатое лицо, и вдруг в голове зазвонил тревожный колокольчик. Он точно видел её, но давно. Они встречались в детстве: в младшей школе или в поезде. Ему была знакома её манера речи — и этот жест, когда она машет рукой, а потом пожимает одним плечом.

Образ полуголой Лючии исчез, как только она сама зашла в комнату, действительно посвежевшая и очень серьёзная.