О чём поёт снег?

Любопытно, а они успели допеть свою песню, прежде чем стали капельками дождя? «Может быть» — слышу в ответ и чувствую, как тают снежинки на моём лице, скатываясь по векам, ресницам, щекам.

Я провожу языком по губам, слизывая капли, и ловлю себя на мысли, что очень хочу пить. Пить с его губ, которые вот уже как больше десяти лет для меня по-прежнему неиссякаемый источник желанного сладкого яда.

Я стою на пороге, вслушиваясь в тишину гор и замёрзшего озера, а потом оборачиваюсь и сквозь стеклянные двери всматриваюсь в холл — не прибежал ли наш сорванец. Сквозь запотевшие очки ничего не видно. Протираю их о джинсы и надеваю вновь. Нет, похоже, тихо. Обычно Анхель спит крепко. Однако бывает и так, что когда он несколько дней не видит Северуса, начинает сильно по нему скучать, и мои сказки не помогают.

Мороз хоть и не сильный, но уже успел пробрать до костей. Не хочу уходить, хочу дождаться. Он должен скоро появиться. Он обещал. В конце концов, пусть Филч со своей кошкой в Рождественскую ночь патрулирует коридоры и гоняет учеников. Пусть прочие деканы озаботятся порядком в гостиных своих факультетов. А Северуса — директора Хогвартса — ждут в другом стратегически важном объекте. Он сам не раз говорил, что я и Анхель по части проделок в состоянии переплюнуть всех гриффиндорцев вместе взятых.

Вот уже и половина первого. Нехотя касаюсь дверных ручек и уже собираюсь переступить порог, как за спиной раздаётся хлопок аппарации. С надеждой поворачиваюсь и вижу, как Северус изумлённо рассматривает свои ботинки и мои тапки, вокруг которых обвились мишура и ленты серпантина. Ветер треплет причудливые разноцветные змейки, которые уже раскрутились и норовят расползтись в разные стороны. Северус улыбается и носком ботинка хочет поймать за хвостик хотя бы одну. Его попытка увенчалась успехом, и серебристая лента становится пленницей. Она подрагивает и просится на свободу, но с каждой секундой её воля слабеет. Падающие снежинки придавливают её и лишают возможности сопротивляться. Я с умилением наблюдаю за маленьким представлением. Рядом со мной — мастер импровизаций. Северус приподнимает ногу, и я вижу, что его жертва сдалась окончательно.

— Что я пропустил? — вкрадчиво спрашивает он и начинает очень медленно снимать перчатки, картинно обнажая миллиметр за миллиметром длинные кисти. Мне хватает одного взгляда, чтобы понять его настроение. Похоже, придётся держать ответ за наши проделки. Этот номер с перчатками мне хорошо знаком. Северус знает, как наказать меня, не произнося ни слова. Я терплю. Он держит руки перед собой и не позволяет мне сократить дистанцию, а взгляд такой цепкий, что сразу становится жарко.

Я не могу подобрать слов. Вместо этого молча смотрю на него и чувствую, как мои губы трогает улыбка, а он непримирим. Северус отстраняет меня и решительно заходит в дом, а потом замирает на месте. Моя душа уходит в пятки: в воздухе ещё витает дымок от наших с Анхелем пиротехнических экзерсисов. На пол предпочитаю не смотреть. И о чём только я думал полчаса назад?

Северус какое-то время стоит ко мне спиной, внимательно осматривая комнату, и мне кажется, что он как будто что-то прикидывает. Вот он достаёт волшебную палочку, делает взмах, и я понимаю, что наложены какие-то чары. Движения руки разглядеть не удаётся и угадать, что было за заклинание невозможно. Замечаю лишь то, что всё осталось на своих местах. Я продолжаю молчать и не двигаюсь. Мне тревожно и любопытно одновременно. Наконец он отточенным движением сбрасывает с себя припорошенную парадную мантию, и я прослеживаю траекторию её полёта. Она падает в кресло, а уже через секунду в соседнее кресло падаем мы оба. Северус решительно прижимает меня к себе и начинает громко смеяться.

— Ангелиус? — спрашивает он, вытирая катящуюся по щеке слезу.

Меня отпускает, и я охотно киваю в ответ.

— Двадцать семь коробок с хлопушками? — лёгкий укус в шею.

Двадцать восемь, — отвечаю про себя, сильнее прижимаясь к Северусу.

— Попытка левитации ёлочных шаров из четырёх коробок сразу? — опаляющее дыхание в ухо.

Из трёх, — припоминаю я и располагаюсь удобнее.

— Тысяча двести метров серпантина? — его рука уже под рубашкой на моей груди.

Угадал! — чувствую, что начинаю задыхаться.

— И волшебная палочка, которой я запретил пользоваться? — его ладонь медленно скользит вниз, и я чувствую, как в штанах становится тесно.

— Да! Да! Да! — пытаюсь произнести я вслух, но его губы не позволяют сделать этого.

Хлопок, и мы уже в спальне. Я каждой клеточкой тела ощущаю себя рождественской декорацией. Я извиваюсь, как серпантин, электризуюсь, как мишура, взрываюсь, как хлопушки, и разбиваюсь на тысячи осколков, а потом — в руках умелого волшебника — склеиваюсь вновь, как самая любимая игрушка.

Часы бьют трижды. Северус уснул. Его голова у меня на груди, а мне не спится.