О чём поёт снег?

Не могу, потому что всё ещё никак не осознаю, что мы вместе. Если бы не один человек, в честь которого мы назвали сына, наша самая крупная ссора, что произошла шесть лет назад за день до Рождества, привела бы к расставанию навсегда. Ангелиус — наш кубинский друг — тогда совершил чудо. Чудо в ночь перед Рождеством. Он нашёл способ помирить нас, прислав каждому по песне со смыслом — якобы от меня для Северуса и наоборот — и письму, мастерски подделав почерк каждого. Помню, когда я прочитал и послушал то, что мне предназначалось, я взбесился. Каждое слово, каждая нота рвала на части. Мне с трудом верилось, что человек, который навсегда вышвырнул меня из своей жизни, был способен на нечто подобное. Сказать, что я разозлился, было бы слишком мягко. Я слетел с катушек и помчался к Снейпу, зная, что завтра мне придётся выметаться отсюда ко всем чертям. Но сегодняшний вечер был мой. Я долго долбил в дверь. Открывать мне не собирались. В конце концов я вышиб дверь, оказался внутри и разбитыми в кровь руками вцепился в воротник его рубашки. Ангелиус рассчитал всё безошибочно. Он хорошо изучил наши характеры и понял, что лучший способ заставить нас хотя бы взглянуть друг на друга — это хорошенько разозлить. А там…

Та маггловская песня хранится у меня до сих пор. Я иногда её даже включаю — правда, в отсутствие Северуса. Он ненавидит сентиментальность. Пожалуй, на моей памяти тот случай был единственным, когда его тоже проняло. А сейчас, когда я иногда увлекаюсь и он успевает её услышать, он подходит ко мне сзади, обнимая за плечи, и вкрадчиво шепчет: «Хочешь ещё ребёнка?» Я поворачиваюсь, устремляюсь к его губам и выдыхаю:«Только после тебя!» Он крепко прижимает меня к себе и шепчет в макушку:«Но ведь у тебя уже есть опыт». «Могу с тобой поделиться», — отвечаю я, а сам думаю, что, похоже, Северусу действительно хочется ещё одного малыша.

Половина четвёртого. Я перебираю его шелковистые пряди и как музыку слушаю ровное дыхание. Оно завораживает и успокаивает.

Под утро нас будит настойчивый стук в окно. Вылезать из постели никому не хочется, да и, признаться, мы ничего ни от кого не ждём. Я откидываю край одеяла, выбираюсь из-под сонного Северуса, нацепляю очки и босиком шлёпаю к окну. Замечаю белоснежную сову, которая почти выбилась из сил. Она с трудом цепляется коготками за скользкий подоконник и ей так тяжело удержаться. Я распахиваю окно и впускаю птицу. Вылитая Хедвиг, только маленькая — наверное, ещё совёнок. К её лапке привязан конверт. Освобождаю птицу от ноши, ломаю печать и читаю:

«Дорогие Северус, Гарри и Анхель!»

Поздравляю с Рождеством! Надеюсь, у вас всё хорошо. Благодарю за письмо, был искренне тронут…

Читаю, и мои глаза лезут на лоб. Во-первых, мы не посылали ему письма, так собирались сделать это сегодня, а во-вторых…

… Ваш малыш — просто чудо! Нацарапать такие милые строчки. Его испанский очарователен…

Я смотрю на отчаянно зевающего Северуса. Он натягивает на себя одеяло, недоумённо смотрит то на птицу, то на меня, и толком понять не может, отчего это я так разулыбался.

— Прикрой окно, Поттер, и накорми этот пропеллер! — раздаётся сонное ворчание.

Северус прав. Птица проделала огромный путь и сейчас в ожидании достойного вознаграждения отчаянно машет крыльями, летая по всей комнате. Я зову домовика и прошу принести орехов.

Угощаю неугомонного посланца и читаю дальше.

… Гарри! Я помню твою историю с Хедвиг. Не спрашивай, каким образом мне удалось приобрести эту птицу, но смею надеяться, что Анхелю мой рождественский подарок понравится.

Для вас у меня тоже кое-что есть, но это не по почте. Получите лично, как только выберетесь ко мне в гости. Было бы замечательно увидеться в ближайшие дни. Насколько я знаю, у Северуса в Хогвартсе начались каникулы. Так что очень вас жду.

С любовью,

Ангелиус.

P.S. Если надумаете завести второго малыша, с радостью стану крёстным ещё раз.

Северус настойчиво требует прочитать письмо вслух, а я решаю поступить по-своему: возвращаюсь в постель, отдаю ему послание и располагаюсь рядом, чтобы понаблюдать. Спектакль восхитителен! Судя по срывающимся с языка междометиям и тому, как быстро меняется выражение его лица, он удивлён не меньше меня. Кажется, он несколько раз перечитывает постскриптум, а потом, отбрасывая письмо в сторону, притягивает меня к себе и целует так, как тогда — шесть лет назад. Он дрожит. Он сжимает меня, выдавливая из лёгких весь воздух, и я понимаю, что он вспомнил и ему так же страшно, как и мне при мысли, что наши пути могли разойтись навсегда. Я обнимаю Северуса в ответ и руками, глазами, губами — всей душой говорю, что не представляю себя без него.

Откуда-то доносится шорох. Мы оба поворачиваем головы и видим, что сова нашла укромное местечко, чтобы наконец поспать.

— И как же мы её назовём? — спрашиваю я, кладя голову на плечо Северусу.