Фандом: Ориджиналы. Де Сольеро абсолютно не хочется, чтобы больные лейкемией дети умирали. Он создает свой фонд по борьбе с раком. Однажды туда приходит девочка…
Добавить в моё избранное
17 мин, 6 сек 12215
Они молчат: слова неуместны. Он еще раз кивает и выходит, тихонько прикрыв дверь. А она утыкается в подушку и плачет от счастья.
Он было сопротивляется этому, но потом принимает вещи. Это последнее, что он может для нее сделать. И диски занимают почетное место на полке, а Эдит весело смотрит на мужчину со стены. Говорят, портреты помнят все, что происходило перед ними. Это, разумеется, полная нелепица, но тенор почему-то хочет думать именно так.
Лидия, с которой он вновь поет на Рождество, не понимает, что с ним: всегда веселый и жизнерадостный, с истинно испанским характером, он иногда надолго замыкается в себе и сидит, уставившись в одну точку. Она ничего не знает об истории русской девочки Тани и очень беспокоится за певца.
А он не любит рассказывать об успехах своего фонда, хотя их немало. А об этой неудаче тем более нужно помалкивать. Правда, иногда ему хочется, чтобы она разделила с ним его грусть, но каждый раз перед глазами встает Таня и укоризненно качает головой: она не хочет сплетен, связанных с ее именем. И тенор замолкает и сидит в глубоком кресле, нахохлившись, как сыч на суку. Он всегда был довольно маленьким, но сейчас, сидя в огромном кресле, кажется крошечным.
Но Лидия знает друга достаточно давно и понимает, что если тот захочет, он расскажет ей обо всем. А раз молчит — значит, это не предназначено для ее ушей. И она не сопротивляется.
Подходит еще одно Рождество. Хосе беспрекословно выполняет свои обязанности, обходит больных-сирот, которых — слава Всевышнему! — стало меньше: три человека выздоровели; дарит подарки, но не может пройти мимо пустующей палаты Тани Ковалевой. На двери прибита стальная табличка с ее именем в память о ней. Если сирот станет больше, чем число оставшихся палат, ее уберут и повесят в приемной.
Он тихо отворяет створку двери и замирает на пороге. Все здесь осталось почти так же, как и было во время его прошлого прихода сюда. Все так же стоит в углу мягкое кресло, уютно потрескивает камин, аккуратно застеленная кровать светится белизной своего покрывала. На тумбочке лежит сверток.
Хосе протягивает было к нему руку, но вдруг вспоминает слова врача. «Она оставила вам кое-что еще, но просила передать только тогда, когда пройдет год после ее смерти.» И он не может ослушаться ее. Последний раз остановившись на пороге, он медленно обводит взглядом чистую комнатку. Все лежит на своих местах. Все прибрано. На вещах ни пылинки. Сиделки стараются поддерживать здесь порядок и преуспевают в этом.
Они с Лидией едут в Вену. Это очередной рождественский концерт, который они дают уже не первый год, но все равно волнуются, как перед дебютом. Как примет их австрийская публика? Да и примет ли вообще? Хосе нервничает намного больше певицы: всю эту неделю образ Тани преследовал его все время. А он не мог понять, чего она хочет.
И вдруг перед самым выходом на сцену у него словно зажигается лампочка: концерты можно посвятить кому-нибудь, пусть даже слушатели не узнают об этом. И теперь он поет для русской девочки Тани, умершей от рака на тринадцатом году жизни, поет так, как пел в их последнюю встречу. Он замечает, как удовлетворенно улыбается Лидия, и усмехается про себя: она не может видеть то, что видит он.
И верно: для нее в первом ряду сидит чужая публика, от которой всегда надо отгораживаться подмостками, а для него весь первый ряд — пустой, а прямо перед ним сидит Таня: улыбается, хлопает в ладоши, смеется и — подпевает.
И ему кажется, что она поет не только то, что пели они вместе, но и то, что он не слышал из ее уст.
Он слышит, как она картавит, пытаясь воспроизвести французское грассирующее «r», хотя никогда не слышал ее французской речи.
Он слышит, как она старательно выводит последние «cht» немецких слов.
Он слышит свой родной язык, хотя знает, что она никогда не говорила на нем и не поняла его, когда он спросил ее о здоровье.
Он слышит много чего.
И тогда, когда он в последний раз пропевает заключительную строфу «Happy Christmas/War is over», до него доходит скрытый смысл той песни, что она пела вместе с ним. «I'll be home for Christmas» — «Я вернусь домой к Рождеству».
И она вернулась домой. Тело осталось в Испании, а душа отлетела домой, в Россию. И он понимает, как она скучала здесь по своей Родине. Но как сильна может быть любовь к пению! Она осталась здесь, хотя врачи предлагали ей уехать. Кто знает, может быть, если бы она послушалась их, ей бы удалось выздороветь?
После
Ее хоронят тихо. А он не может придти на похороны, потому что именно в этот день у него назначен рождественский концерт. Она умерла через два дня после его прихода, скончалась во время дневного сна. И он рад этому: смерть забрала ее без мучений. Врачи рассказывают ему, что свои диски с Пиаф и этот портрет она просила передать ему в знак благодарности за все, что он для нее сделал.Он было сопротивляется этому, но потом принимает вещи. Это последнее, что он может для нее сделать. И диски занимают почетное место на полке, а Эдит весело смотрит на мужчину со стены. Говорят, портреты помнят все, что происходило перед ними. Это, разумеется, полная нелепица, но тенор почему-то хочет думать именно так.
Лидия, с которой он вновь поет на Рождество, не понимает, что с ним: всегда веселый и жизнерадостный, с истинно испанским характером, он иногда надолго замыкается в себе и сидит, уставившись в одну точку. Она ничего не знает об истории русской девочки Тани и очень беспокоится за певца.
А он не любит рассказывать об успехах своего фонда, хотя их немало. А об этой неудаче тем более нужно помалкивать. Правда, иногда ему хочется, чтобы она разделила с ним его грусть, но каждый раз перед глазами встает Таня и укоризненно качает головой: она не хочет сплетен, связанных с ее именем. И тенор замолкает и сидит в глубоком кресле, нахохлившись, как сыч на суку. Он всегда был довольно маленьким, но сейчас, сидя в огромном кресле, кажется крошечным.
Но Лидия знает друга достаточно давно и понимает, что если тот захочет, он расскажет ей обо всем. А раз молчит — значит, это не предназначено для ее ушей. И она не сопротивляется.
Подходит еще одно Рождество. Хосе беспрекословно выполняет свои обязанности, обходит больных-сирот, которых — слава Всевышнему! — стало меньше: три человека выздоровели; дарит подарки, но не может пройти мимо пустующей палаты Тани Ковалевой. На двери прибита стальная табличка с ее именем в память о ней. Если сирот станет больше, чем число оставшихся палат, ее уберут и повесят в приемной.
Он тихо отворяет створку двери и замирает на пороге. Все здесь осталось почти так же, как и было во время его прошлого прихода сюда. Все так же стоит в углу мягкое кресло, уютно потрескивает камин, аккуратно застеленная кровать светится белизной своего покрывала. На тумбочке лежит сверток.
Хосе протягивает было к нему руку, но вдруг вспоминает слова врача. «Она оставила вам кое-что еще, но просила передать только тогда, когда пройдет год после ее смерти.» И он не может ослушаться ее. Последний раз остановившись на пороге, он медленно обводит взглядом чистую комнатку. Все лежит на своих местах. Все прибрано. На вещах ни пылинки. Сиделки стараются поддерживать здесь порядок и преуспевают в этом.
Они с Лидией едут в Вену. Это очередной рождественский концерт, который они дают уже не первый год, но все равно волнуются, как перед дебютом. Как примет их австрийская публика? Да и примет ли вообще? Хосе нервничает намного больше певицы: всю эту неделю образ Тани преследовал его все время. А он не мог понять, чего она хочет.
И вдруг перед самым выходом на сцену у него словно зажигается лампочка: концерты можно посвятить кому-нибудь, пусть даже слушатели не узнают об этом. И теперь он поет для русской девочки Тани, умершей от рака на тринадцатом году жизни, поет так, как пел в их последнюю встречу. Он замечает, как удовлетворенно улыбается Лидия, и усмехается про себя: она не может видеть то, что видит он.
И верно: для нее в первом ряду сидит чужая публика, от которой всегда надо отгораживаться подмостками, а для него весь первый ряд — пустой, а прямо перед ним сидит Таня: улыбается, хлопает в ладоши, смеется и — подпевает.
И ему кажется, что она поет не только то, что пели они вместе, но и то, что он не слышал из ее уст.
Он слышит, как она картавит, пытаясь воспроизвести французское грассирующее «r», хотя никогда не слышал ее французской речи.
Он слышит, как она старательно выводит последние «cht» немецких слов.
Он слышит свой родной язык, хотя знает, что она никогда не говорила на нем и не поняла его, когда он спросил ее о здоровье.
Он слышит много чего.
И тогда, когда он в последний раз пропевает заключительную строфу «Happy Christmas/War is over», до него доходит скрытый смысл той песни, что она пела вместе с ним. «I'll be home for Christmas» — «Я вернусь домой к Рождеству».
И она вернулась домой. Тело осталось в Испании, а душа отлетела домой, в Россию. И он понимает, как она скучала здесь по своей Родине. Но как сильна может быть любовь к пению! Она осталась здесь, хотя врачи предлагали ей уехать. Кто знает, может быть, если бы она послушалась их, ей бы удалось выздороветь?
Страница 4 из 5
