Междумирье

Ты же видишь меня, зачем же спрашиваешь? Я некрасив и неприятен, и не впадаю в заблуждения относительно собственной внешности. Кому придет в голову меня полюбить? — Он опустил голову, позволив волосам упасть на лицо, как делал всегда, когда хотел скрыться от чужих взоров. Чтобы никто не мог увидеть его слабость.

— Северус, — голос Дэи был удивленным и неожиданно насмешливым, — сколько тебе лет? Неужели ты, как пятнадцатилетний мальчишка, думаешь, что любят лицо? Красивую внешность? Умение одеваться и держаться в обществе? Не заставляй меня считать тебя глупым, я была о тебе лучшего мнения.

Когда-то ты приучил себя быть колким и язвительным, надеясь защититься этим от ехидства и насмешек сверстников, да так и застрял в этом, как в детских штанишках. Ты что, действительно не понимаешь, почему тебя не любили? Не из-за внешности, отнюдь. А из-за твоих желчности, сарказма, высокомерия, привычки поливать ядом все вокруг, — Дэя говорила тихо и спокойно, но каждая ее фраза хлестала, словно пощечина. — Ты прекрасно понимал, что делаешь, но боялся отношений, ответственности, боялся возможной боли, и таким образом старался обезопасить себя от нее. Ты своего добился, так какие претензии, к кому? Распугал всех, до кого мог дотянуться, а теперь жалуешься, что тебя никто не любит? Северус, тебе не стыдно лгать самому себе?

Северуса словно окатило ледяной водой. Никогда еще за все время его пребывания в этом мире Дэя не разговаривала с ним вот так — как строгая учительница с провинившимся учеником. Да что там, с ним вообще много лет никто не смел так разговаривать, он просто не позволил бы. Но сейчас осознание своей глупости и ничтожества отбило все желание оправдываться и сопротивляться. Он отвернулся. Все так и было, и кого он пытается обмануть. Очень приятно считать себя жертвой обстоятельств, когда сам во всем виноват.

А Дэя безжалостно продолжила:

— И если тебя сейчас вернуть в твой мир, ты ведь так и продолжишь жить — застегнувшись на все пуговицы, закрыв все двери, чтоб никто не подошел слишком близко и не разглядел тебя настоящего.

— А разве можно жить как-то еще? — не выдержав, огрызнулся Снейп.

— Представь себе, можно. Просто вспомни тех, кто всегда был рядом с тобой. Мир вообще-то наполнен живыми людьми, а не одинокими черными статуями с вечной презрительной усмешкой на губах.

Дэя встала с кресла и направилась к двери, намереваясь покинуть комнату.

— Постой. Ты сказала — «если вернуть меня в мой мир»? — Северус ухватился за промелькнувшую лисьим хвостом возможность.

— А зачем тебе это? — обернулась Дэя. — Ты же считаешь, что тебе никто не нужен, и тебя никто не ждет. Так чего зря небо коптить?

И вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

И опять Северус ворочался без сна. Дэя не зря обмолвилась о возвращении — значит, такая возможность действительно есть. Осталось выяснить, как это осуществить.

Постепенно от обдумывания этой проблемы он перешел к мыслям о младшем Поттере. Впервые он позволил себе это — вспомнить все годы, начиная с первой встречи и заканчивая последней просьбой посмотреть в глаза. Нет, не зеленые глаза Лили он хотел увидеть в последнюю минуту. Хотел запомнить, отпечатать в памяти и унести с собой образ ясноглазого растрепанного мальчишки, предмета его тайного вожделения. И это ему удалось: до сих пор стоит перед глазами, как живой, кажется — протяни руку, и дотронешься до гладкой, почти еще мальчишеской щеки. Можно уже быть честным с самим собой — дотронуться хотелось безумно. Он никогда не признался бы в этом даже себе, если бы остался в живых. Его извращенный, однобоко развитый ум полагал, что вожделеть мальчишку стыдно, но можно, а вот любить — ни под каким предлогом. Как будто любовь — это что-то настолько ужасное, что нельзя допускать ее ни в коем случае. И на то можно найти миллион причин. Но теперь Северус признавал, что любил его. Любит до сих пор. По его убеждениям, это практически было равно слабости. Но он устал лгать самому себе.

Северус задумался — а что бы он стал делать, если бы получил возможность вернуться в свой мир? Неужели так же бы шарахался от любых намеков на отношения, боялся бы, как раньше? Не с Поттером, конечно, с кем-нибудь еще, не важно. И пришлось признать, что — да, Дэя была права. Шарахался бы. А ведь он не считал себя трусом. Оказывается, и в этом он себе тоже лгал. Конечно, он трус, до сих пор боящийся насмешек, как мальчишка. Но как возможно иначе? Разве не все их боятся?

Стыд обжег, как кипятком: он вспомнил, как смеялись, с его подачи, слизеринцы над Поттером и Лонгботтомом на каждом его уроке.

Вот чего нужно было бояться. Вот что на самом деле стыдно — издеваться, пользуясь своей властью, над тем, кто не может дать отпор. Или над более слабым.

Но Поттер не был слаб. Все, что угодно, только не слаб. Северус признавал, что мальчишка во многом был гораздо сильнее его самого.