Междумирье

Наверное, поэтому и хотелось всегда «поставить его на место».

В памяти неожиданно всплыл хриплый пьяный голос отца: «Что этот шелудивый щенок себе возомнил? Отойди, глупая ведьма! Я поставлю его на место!»

Мерлин Великий… Выходит, он, Северус поступал точно так же, как поступали те, кого он сам презирал за подобные поступки, как отец и Мародеры — и не замечал этого. Что ему стоило осознать это раньше? Зачем он травил ни в чем не повинного ребенка, за что ему мстил? Как он мог опуститься так низко?

Никогда он не задумывался над тем, что каждый день просто так, походя, издевается над живыми людьми, над детьми, которые ничем не могут ему ответить. Сейчас он готов был умереть от стыда, если б это было возможно. Разве нельзя было поддерживать дисциплину другими способами? Он внушил себе, что нет — но у МакГонагалл, к примеру, вполне получалось.

Северус с ужасом осознал, что ему просто нравилось ощущать власть. Любую, хоть такую малую, и наслаждаться ею. К Волдеморту его привела именно жажда власти, и она же была причиной многих трагических событий в его жизни.

Он проворочался в постели до утра, так и не смог заснуть. Как будто неразбавленной кислотой жгло в груди чувство вины, и еще больнее было от того, что вряд ли уже что-то можно было исправить, попросить прощения. Да и если б можно было — вероятнее всего, Поттер не простил бы его, слишком уж Северус был несправедлив к нему. Впрочем, какая теперь разница. Раскаяние было искренним, и Северус не строил никаких планов на возможное прощение, тем более, что встретиться им уже было не суждено. Быть честным, не играть ролей, не лгать самому себе — вот что его сейчас заботило.

И снова потекли безрадостные дни.

Северус наконец-то осознал, что его боль состояла, в основном, из раненого эгоизма. Он жалел себя, он не умел и не хотел смиряться с действительностью, не желал видеть ее такой, какая она есть, придумывал себе свою, другую, удобную, верил в нее, а потом больно ударялся об настоящую. И обвинял в этом, конечно, кого угодно, только не себя.

Вынеся из детства кривую и уродливую модель отношений, он не мог представить, что можно иметь отношения с кем-то, не подавляя и не унижая друг друга, без лжи и страха. Любовь для него была равносильна слабости, ибо любящий человек автоматически становится уязвимым. Только сейчас, лежа долгими ночами без сна в своей уютной постели, он смог отделить «мух от котлет» — любовь от власти, в обоих ее проявлениях: доминирующей и подчиняющейся. Любовь никому ничего не должна, и никого ни к чему не принуждает — вот главная истина, которую он понял. Суть ее — желать счастья любимому человеку и делать что-то для этого, но если начать этим пользоваться, то она болеет, агонизирует и умирает. Большинство людей этого совершенно не понимают, и Северус тоже не понимал, пока не умер и не оказался в мире, где, по сути, больше нечем заняться, только размышлять, осознавать и понимать.

Долгими днями руки его привычно нарезали и смешивали ингредиенты для зелий, а он был где-то далеко, снова и снова вспоминая всю свою жизнь, каждый день. Как говорил не то, что рвалось изнутри, как старался ненавидеть, когда хотелось любить, как обижался, когда не получал того, чего хотел — и при этом ни разу не задумался над тем, что же чувствуют другие люди, чего они хотят, и как им это можно дать без ущерба для себя.

Постепенно что-то стало меняться внутри него. Словно склеилась и срослась когда-то разбитая на куски душа, не стало острых краев, скрежетавших друг об друга, порождавших невыносимую боль при каждом соприкосновении. И, цельная, она оказалась больше суммы всех частей, стала качественно другой.

Все чаще Северус чувствовал, что хочет дарить кому-то радость и счастье. Просто так, без выгоды для себя, не ожидая ничего взамен. Как будто оно медленно накапливалось внутри него, перестав вытекать в разверстые раны. Раньше он боялся заглядывать внутрь себя, потому что там были только страх, боль и тоска по чему-то прекрасному и недостижимому. А сейчас это прекрасное появилось и мягким теплом росло внутри него, заполняя все уголки, не оставляя места для ненависти, обид и претензий.

Можно было горько сожалеть об утраченном, и предаваться тоске от невозможности вернуться в прошлое и все исправить. Но это было бы глупо: собственноручно создать себе новые раны взамен исцеленных.

Дэя обмолвилась о возможности вернуться в мир живых, и Северус терпеливо ждал. Он понял, что именно было необходимым условием для этого. Его собственные изменения. «Чего зря небо коптить?» — сказала Дэя, и была абсолютно права. Миллионы людей именно этим и занимаются, и он, Северус, раньше совершенно определенно зря коптил небо, думая, что подчиняется обстоятельствам, а на самом деле это обстоятельства выстраивались вокруг него сообразно его внутренней сути. Но теперь суть стала другой. Жаль, конечно, что не была такой изначально, но что толку в бесполезных сожалениях?