Как утенок не стал лебедем

Одним словом, не позорься на балу. Бабушка подготовила для тебя платье, оно закрытое и широкого кроя. Это, конечно же, не спасет ситуацию, но хоть не выставишь себя посмешищем. Танцевать-то хоть научилась?

Слова стали сливаться друг с другом, перерастая в настойчивое жужжание. Миллисенте хотелось закричать, ответить что-то колкое… она бы смогла: в свое время подслушала достаточно разговоров между мамой и бабушкой. Причину нелюбви матери к себе она уяснила рано — слишком похожа на отца. Полноватый и внешне неповоротливый Альберт Булстроуд производил впечатление недалекого, но добродушного человека. Милли была одним из редких близких отцу людей, и она знала — добрым отец бывает только с ней, выходки матери терпит, а в сфере своей деятельности конкурентов изничтожает хоть и со скоростью глизня , зато с такой же неизбежностью.

Пока Миллисента предавалась размышлениям, поток материнских нравоучений иссяк. Непривычно быстро, как показалось Миллисенте. Мать бросила на нее последний хмурый взгляд, поправила прическу и решительно зашагала в сторону кабинета декана Слизерина.

Миллисента, пожав плечами, направилась обратно. Шла вяло, опустив голову. Она понимала, что это не лучший способ скрыть заплаканные глаза — ведь так она может привлечь к себе лишнее внимание. Надо, конечно, собраться и применить заклинание. Надо… да много чего надо, вот только сил ни на что не осталось. В груди прохладная пустота, в которую она проваливается все глубже, вязнет, как муха в сиропе, и поделать с этим ничего нельзя.

— Миллисента! — кто-то окликнул ее. Голос не принадлежал школьнику и показался смутно знакомым. А, новый преподаватель чар, старший брат этих рыжих. Она попыталась отвернуться и проскочить мимо, но куда там с ее габаритами! Пальцы Билла Уизли сомкнулись на ее запястье.

— Погоди, я не могу это так оставить. Все же ты у меня учишься, — как будто даже виновато пробормотал он.

Это задело за живое — до нее есть дело почти что постороннему человеку, в отличие от… она снова всхлипнула. Захват Билла чуть ослаб, и он снова заговорил:

— Может, расскажешь, что случилось? Обещаю тебя никому не выдавать, даже если ты что-то там нарушила. — Он хитро подмигнул, как сообщнику по проказе.

Она вскинула голову.

— Нет. Я ничего не нарушала. Единственный мой проступок — рождение.

— Ну уж… что ты такое говоришь? Нас у матери семеро, и она всем рада. Очень нас любит, порой даже слишком.

Миллисента на миг прикрыла глаза. Рассказать? Ему на самом деле некому передать ее откровения. И она, подбадриваемая полумраком коридора и участием во взгляде Билла, решилась.

— Вот что я тебе скажу… — задумчиво протянул он, не без содрогания выслушав сбивчивый рассказ. Плохо, когда мать настолько не любит ребенка. Хотя плохо также, когда властной любви в переизбытке. — Тебе сейчас четырнадцать, верно? Осталось три года до совершеннолетия. Что, если ты их потратишь не на обиды, а на то, чтобы к тому времени стать самостоятельной? Тогда ты после школы сможешь заняться, чем душа пожелает, а успехи в любимой работе открывают множество дверей, уж поверь мне.

Он ободряюще погладил ее по руке и улыбнулся краешком губ. Слова Билла выветрилась из ее головы этим прикосновением. Она стояла и смотрела, как он уходит, а все ее до сих пор неосознанные влечения в этот миг приняли конкретный облик.

— Слушай, Дафна, наша толстуха совсем сбрендила!

— Да отстань ты от нее уже! Что она тебе сделала?

Глаза Панси округлились. Разве неуклюжей и вспыльчивой Миллисенте надо что-то делать, чтобы заслужить тычки?

— Нет, ну ты сама посмотри, как она пялится на нового преподавателя! Как бы глаза не вывалились! Спорим, она в него втюрилась!

— Предположим, что так. Твое какое дело?

Панси покачала головой. Порой она Дафну не понимала совсем, как будто та говорит на русалочьем.

— Просто, кем это она себя возомнила? Ну ладно, Уизли из бедноты, а у отца Милли денежки водятся, но все равно! Он молодой и ничего так внешне, он себе и получше найдет! Опять же, чистокровный, а наша Булстроуд…

— Послушай, Панси! — терпению Дафны пришел конец. Ей и так с трудом давалось очередное эссе по зельям длиной с милю, а тут еще Паркинсон со своим вечным желанием кого-то поддеть. Видимо, от своего ненаглядного Малфоя нахваталась, того тоже хлебом не корми… — Мне все равно, кто в кого влюбляется, и кто за кем бегает. — Панси слегка порозовела. — Я в Хогвартсе для того, чтобы учиться. Мужа мне выберет отец. Если не в состоянии помочь с эссе, отстань!

— Но эта дурочка по вечерам, когда думает, что никто не видит, строчит что-то в тетрадке. И вздыхает. Так смешно, когда корова вздыхает и мечтательно пялится в потолок! Вот бы добраться до этой ее писанины!

— Панси, еще раз повторяю, отстань! Вон Малфой вошел, иди, липни к нему.