Danse Macabre

— А ты бы и рад, — наконец, бросил жнец всё тем же равнодушно-язвительным тоном, — да только с места в карьер я вынужден тебя огорчить. Жив-здоров.

— Тогда какого хрена ты здесь делаешь? — Ники вперил в него мрачный взгляд. Жнец повернулся-таки к нему, решив показаться и анфас. К картинке добавились резко очерченные скулы и жуткие чёрные глаза. Больше ничего разглядеть пока не удавалось; лицо мужчины казалось сплошным мертвенно-белым пятном в обрамлении почти таких же белых волос, очень длинных и безжизненных.

Бледные губы его изогнулись в довольно-таки гадкой усмешке.

— В гости зашёл. Передать привет от братца.

Пошатываясь, Ники встал, продолжая сжимать в руках блокнот и карандаш. Грубый ответ, рвущийся наружу, непроизвольно проглотил — несколько обескуражила разница в росте. Жнец был выше почти на две головы. Впрочем, к дылдам Ники был привычен: Игорь вот ничуть не ниже этого типа. Был.

— Что ты знаешь о нём?

— Что может начальство знать о своих подчинённых? — вопросом на вопрос ответил жнец.

— О… Так ты у них, типа, самый главный? — недоверчиво уточнил Ники. Субъект неопределённого возраста выглядел достаточно внушительным, чтобы быть чьим-то начальником, но непонятно было, что он в таком случае здесь потерял.

— Не самый, — снисходительно возражает. Вяло шевелит пальцами, в которых возникает некий предмет; несколько секунд спустя Ники опознал в предмете табачную трубку. — Но в некотором роде.

— И что, всё-таки, тебе от меня нужно?

— Ну, — мужчина повёл плечами. Жест этот выглядел неуверенно, словно бы он давно забыл, как это делается. — Можно сказать, у тебя есть то, что принадлежит мне.

— Может быть, хватит говорить загадками? — раздражённо попросил Ники, закуривая.

— Перо. Отдай моё перо.

Он узнал голос. Вороны.

— Не отдам, — чувствуя какое-то подобие превосходство над жнецом, он насмешливо взглянул на него. — Может, оно мне дорого как память? Или я его заточить собрался?

Жнец только вскинул почти бесцветную бровь и спросил:

— Думаешь, не заберу так?

— Не заберёшь, — продолжая усмехаться, Орлов затянулся сигаретой, — потому что если бы мог — забрал бы уже.

— Да, — просто ответил жнец. — Забрал бы. Но если не хочешь отдать — не отдавай. Только смирись с моим назойливым присутствием до той поры, пока не передумаешь.

— А что, оно больно ценное?

Служитель смерти замялся, явно не зная, что ответить. А потом выдал очередную противную усмешечку.

— Зависит от того, что ты хочешь получить взамен.

— Проблема в том, что мне ничего не нужно, — уныло отозвался Ники; плечи его поникли, а насмешки как не бывало. — Игоря не вернут, умереть не дадут; в жнецы я, видимо, тоже не гожусь…

— Погоди-ка… я не ослышался? Ты мечтаешь быть жнецом?

— Я не думаю, что это хуже, чем моя теперешняя жизнь.

Тут жнец не выдержал и разразился захлёбывающимся, издевательским смехом, опираясь рукой на подоконник. Уязвлённый, Никита опустил глаза и с преувеличенным вниманием принялся разглядывать блокнот, всё ещё зажатый в левой руке. Впрочем, внимание тут же стало неподдельным. На картинке проступили гладкие волосы, хищные черты лица и два чёрных провала в глазницах, усечённые с верхнего и нижнего краёв дугами век, — копия того, кто стоял перед ним сейчас.

— А ведь ты точно так же смеялся и пятьсот лет назад, пытая девушек у себя в подвалах, — меланхолично пробормотал Ники. Жнец резко оборвал смех и застыл, напряжённый точно струна, — Сезар ди Оливейра.

Это было набором букв.

Нет, не так. Это было набором букв поначалу. А потом они срослись в имя. То-самое-имя, и даже исконный португальский говор чёртов мальчишка отлично воспроизвёл.

Его попросту раскололи надвое. Вельд буквально чувствовал, как мёртвые ткани мозга превращаются в монолитную глыбу льда, которую тут же пересекает сомкнутая, зигзагообразная трещина, уходящая вглубь, всё глубже и глубже.

Вдохни.

«Пятьсот лет без кислорода. Я не помню, как»…

Вдохни.

И он вдохнул. И понял каким-то краешком расколотого сознания, что Никита перевернул песочные часы, в которых даже приблизительное количество песка было неизвестно.

— Я вижу это с тех пор, как мне в руки попало перо. Каждую ночь. Я знаю о тебе многое… Сезар ди Оливейра.

— Не произноси это имя… — охрипшим голосом попросил Вельд. — Мне нельзя — понимаешь? Нельзя его знать.

— Но почему? — Ники непонимающе свёл эти свои дурацкие брови домиком.

— Это непреложное правило, вот почему.

— Скучно это, наверное, — хуева туча непреложных правил.

Вельд кое-как совладал с собой и издал короткий смешок.

— Это вообще скучно — быть немёртвым.

— А почему жнецам нельзя знать имён, которые у них были при жизни?