Фандом: Ориджиналы. Ники хотел заглушить голоса в голове, а Вальдемар просто хотел получить назад одну свою вещицу. А то, что Смерть чего-то хотела, — так это ещё доказать надо.
Добавить в моё избранное
81 мин, 55 сек 6026
Только у жнеца боль не в ампутированной конечности, нет… У жнеца ведь ампутированы чувства.
— Я не чувствую никакой боли, — Вельд действительно не чувствовал ничего, кроме замешательства.
— Торопиться тебе некуда, друг мой, — никогда ещё ухмыляющийся алый рот Люциана так не напоминал рваную рану. — Впрочем, процесс ещё можно остановить, если тебе не придёт в голову снова связываться с живыми. Но это отнюдь не всегда удавалось.
— Даже Смерти?
— Даже мне.
Оба они резко повернулись на голос, выпрямившись и уважительно склонив головы.
— Приветствую вас, дети мои.
На этой фразе в голове Вальдемара вдруг зазвучал ломкий юношеский голос, говорящий «Уберите пафос, он воняет».
Смерть была невысокой, невзрачной девушкой с болезненно худым лицом, с подбородка и до пят укутанной в несколько слоёв тяжёлого чёрного бархата — потому жнецы и носили чёрное, что это был цвет их госпожи, который делал эту самую госпожу совсем уж похожей на живого мертвеца. От шеи и до самого пояса шли ряды тусклых чёрных жемчужин — поговаривали, что в нити их всего шестьсот шестьдесят семь, и будто этими бусами Смерть самолично душит тех немногих, кому по списку предназначена смерть во сне.
— Не спеши обвинять Вальдемара в его опрометчивом поступке, дорогой мой Люциан, — это могло бы быть сказано тоном заботливой мамаши или проповедницы, если бы у Смерти не было такого монотонного, утробного, скудного интонациями голоса. Если бы у неё был тон. — В конце концов, судьба всё оборачивает нам на пользу.
— О, сказали бы вы это мойрам, — с сарказмом промолвил Люциан, и её синюшные губы искривил намёк на усмешку.
— Мойры не властны над судьбой, несмотря на всю их самодеятельность. Судьба — нечто настолько же незыблемое, насколько Тьма и Свет. Но речь совсем не о том. Вальдемар…
— Госпожа? — бесстрастно переспросил Вельд.
— Мальчик назначил цену за твоё перо. И сделал предложение, от которого мы просто не имеем права отказаться.
— Он ещё может передумать…
— Он не передумает, — осекла Смерть. — Дар тяготит его. В конце концов, это непомерная ноша для простого смертного, — видеть и слышать одновременно.
— Что я должен сделать? — почти обреченно осведомился он.
— Пока что твоя задача — заставить Никиту довериться тебе. Тебя будет тянуть к месту хранения пера, но влечение это даёт и обратный эффект, так что ничего сложного.
— И что потом?
Выпуклые, белёсые глаза Смерти на секунду словно бы заволокла недобрая маслянистая дымка. Но секунду спустя они снова застекленели, и Вальдемар решил, что ему померещилось.
— Вот когда наступит это «потом», тогда я скажу тебе, что делать.
Вельд кивнул, отмечая жутко недовольное выражение, застывшее на лице Люциана. Было у него такое подозрение, что это «потом» окажется весьма и весьма нелицеприятным. Не было лишь выбора…
Впрочем, выбор здесь был ни к месту.
— Так что же, я теперь состою нянькой при смертном мальчишке? — чуть надменно уточнил он. — Но кто-то же должен заниматься делами исполнительного отдела канцелярии; не то чтобы я не рад избавиться от выгуливания стажёров…
— Лукреция, я полагаю, достаточно компетентна, — холодные глаза явственно говорили: «Незаменимых не бывает, Вальдемар». Сегодня этот взгляд не уязвлял так, как это обычно бывало; мелькнула лишь дурацкая мысль, что глаза Смерти напоминают мутные стекляшки.
— Больше вопросов, полагаю, не последует?
— Нет, госпожа. Я всё понял.
Очередная ложь. Вельд уже ни черта не понимал.
Кац пах куревом и немного — перегаром. И был жутко встрёпан. И вообще, рожа у него была похмельная. Но, к неудовольствию Ники, менее привлекательным Кац от этого не становился. Это как… ну, рисование, например, — кто-то может, а кто-то нет. Вот так и с привлекательностью: кто-то — хронически клёвый Андрей Кац, а кто-то — неуклюжий, угрюмый Никита Орлов.
«Так… ты пришел сюда не ради окончательного обращения в пидораса», — поспешил Ники одёрнуть себя.
— Я не помешал? — хмурясь, спросил он, бредя на кухню вслед за Андреем.
— Нет… Нет, конечно, не помешал! — поспешил заверить Кац. — Я рад тебя видеть, правда…
Ники видел, что он правда был рад. Но лучше бы врал, право слово.
— Кофе будешь?
— Да не суетись ты, — сев на край диванчика в углу кухни, Ники недовольно поморщился. — Впрочем, ладно, давай кофе.
Стараясь внять призыву не суетиться, Кац с прилежным видом вылил из турки остатки недавно сваренного кофе и поставил перед ним чашку. Потом замер между мойкой и плитой, поближе к вытяжке, и закурил свой Parliament.
— Хреново выглядишь, — сообщил он, внимательно оглядев Никиту. Тот вздохнул.
— Не все могут выглядеть охуенно круглые сутки, знаешь ли. И вообще…
— Я не чувствую никакой боли, — Вельд действительно не чувствовал ничего, кроме замешательства.
— Торопиться тебе некуда, друг мой, — никогда ещё ухмыляющийся алый рот Люциана так не напоминал рваную рану. — Впрочем, процесс ещё можно остановить, если тебе не придёт в голову снова связываться с живыми. Но это отнюдь не всегда удавалось.
— Даже Смерти?
— Даже мне.
Оба они резко повернулись на голос, выпрямившись и уважительно склонив головы.
— Приветствую вас, дети мои.
На этой фразе в голове Вальдемара вдруг зазвучал ломкий юношеский голос, говорящий «Уберите пафос, он воняет».
Смерть была невысокой, невзрачной девушкой с болезненно худым лицом, с подбородка и до пят укутанной в несколько слоёв тяжёлого чёрного бархата — потому жнецы и носили чёрное, что это был цвет их госпожи, который делал эту самую госпожу совсем уж похожей на живого мертвеца. От шеи и до самого пояса шли ряды тусклых чёрных жемчужин — поговаривали, что в нити их всего шестьсот шестьдесят семь, и будто этими бусами Смерть самолично душит тех немногих, кому по списку предназначена смерть во сне.
— Не спеши обвинять Вальдемара в его опрометчивом поступке, дорогой мой Люциан, — это могло бы быть сказано тоном заботливой мамаши или проповедницы, если бы у Смерти не было такого монотонного, утробного, скудного интонациями голоса. Если бы у неё был тон. — В конце концов, судьба всё оборачивает нам на пользу.
— О, сказали бы вы это мойрам, — с сарказмом промолвил Люциан, и её синюшные губы искривил намёк на усмешку.
— Мойры не властны над судьбой, несмотря на всю их самодеятельность. Судьба — нечто настолько же незыблемое, насколько Тьма и Свет. Но речь совсем не о том. Вальдемар…
— Госпожа? — бесстрастно переспросил Вельд.
— Мальчик назначил цену за твоё перо. И сделал предложение, от которого мы просто не имеем права отказаться.
— Он ещё может передумать…
— Он не передумает, — осекла Смерть. — Дар тяготит его. В конце концов, это непомерная ноша для простого смертного, — видеть и слышать одновременно.
— Что я должен сделать? — почти обреченно осведомился он.
— Пока что твоя задача — заставить Никиту довериться тебе. Тебя будет тянуть к месту хранения пера, но влечение это даёт и обратный эффект, так что ничего сложного.
— И что потом?
Выпуклые, белёсые глаза Смерти на секунду словно бы заволокла недобрая маслянистая дымка. Но секунду спустя они снова застекленели, и Вальдемар решил, что ему померещилось.
— Вот когда наступит это «потом», тогда я скажу тебе, что делать.
Вельд кивнул, отмечая жутко недовольное выражение, застывшее на лице Люциана. Было у него такое подозрение, что это «потом» окажется весьма и весьма нелицеприятным. Не было лишь выбора…
Впрочем, выбор здесь был ни к месту.
— Так что же, я теперь состою нянькой при смертном мальчишке? — чуть надменно уточнил он. — Но кто-то же должен заниматься делами исполнительного отдела канцелярии; не то чтобы я не рад избавиться от выгуливания стажёров…
— Лукреция, я полагаю, достаточно компетентна, — холодные глаза явственно говорили: «Незаменимых не бывает, Вальдемар». Сегодня этот взгляд не уязвлял так, как это обычно бывало; мелькнула лишь дурацкая мысль, что глаза Смерти напоминают мутные стекляшки.
— Больше вопросов, полагаю, не последует?
— Нет, госпожа. Я всё понял.
Очередная ложь. Вельд уже ни черта не понимал.
Кац пах куревом и немного — перегаром. И был жутко встрёпан. И вообще, рожа у него была похмельная. Но, к неудовольствию Ники, менее привлекательным Кац от этого не становился. Это как… ну, рисование, например, — кто-то может, а кто-то нет. Вот так и с привлекательностью: кто-то — хронически клёвый Андрей Кац, а кто-то — неуклюжий, угрюмый Никита Орлов.
«Так… ты пришел сюда не ради окончательного обращения в пидораса», — поспешил Ники одёрнуть себя.
— Я не помешал? — хмурясь, спросил он, бредя на кухню вслед за Андреем.
— Нет… Нет, конечно, не помешал! — поспешил заверить Кац. — Я рад тебя видеть, правда…
Ники видел, что он правда был рад. Но лучше бы врал, право слово.
— Кофе будешь?
— Да не суетись ты, — сев на край диванчика в углу кухни, Ники недовольно поморщился. — Впрочем, ладно, давай кофе.
Стараясь внять призыву не суетиться, Кац с прилежным видом вылил из турки остатки недавно сваренного кофе и поставил перед ним чашку. Потом замер между мойкой и плитой, поближе к вытяжке, и закурил свой Parliament.
— Хреново выглядишь, — сообщил он, внимательно оглядев Никиту. Тот вздохнул.
— Не все могут выглядеть охуенно круглые сутки, знаешь ли. И вообще…
Страница 14 из 24
