Фандом: Песнь Льда и Огня. Льдом скован весь мир, и снегом засыпало города. Ни один крик не раздаётся в морозном воздухе, и лишь шёпот мертвецов сплетается с воем ветра. Осталась лишь одна надежда…
Добавить в моё избранное
22 мин, 20 сек 19584
и я пытаюсь щипать себя, пытаюсь все время, но вот только проснуться никак не могу. Я… — она покачала головой. — Я — не чья-то надежда, Бринден. Я ничего не знаю, кроме того, что ты мне рассказывал. Я не умею драться — я не смогу сражаться с Иными. Ты хочешь помочь не тому человеку.
Бринден смотрел на нее — в упор, так, как будто видел в первый раз; затем плотно сжав губы, пробормотал что-то под нос, развернулся и… исчез. Растворился в темноте, как будто его и не было. Ширен окликнула его по имени — раз, другой, но никто не отозвался.
У тебя был шанс. Настоящий шанс. И ты его упустила, глупая девчонка!
Внутренний голос подозрительно походил на голос матушки в те моменты, когда она была особенно недовольна Ширен. Но матушка умерла, как и отец, и сир Давос, а мертвым чаще всего нет дела до живых, так что эти слова ничего не значат.
Вот когда Ширен умрет — на этот раз точно, когда ее тело будет принадлежать белой женщине из тумана и холода — тогда она и посмотрит.
Бринден больше не появлялся.
Странно, но Ширен скучала по нему, по этому мальчику-из-ниоткуда, как она про себя назвала его, по его рассказам и редким насмешкам; скучала потому, что он был единственным человеком среди окружавших ее упырей и Иных… и потому, что «зелье» Иных действовало на нее с каждым разом все хуже и хуже.
После ухода Бриндена она «просыпалась» всего раз или два; темнота, окружавшая ее, из вязкой стала тяжелой, давящей, выталкивающей прочь из тела — туда, откуда нет возврата. Ширен казалось, что она идет по морскому дну под громадной толщей воды; с огромным трудом она всплывала наверх, преодолевая эту толщу, но только для того, чтобы несколько минут спустя ее утянуло обратно — в глубь, в смерть, в темноту. Однажды, очнувшись, она поняла, что лежит на пауке одна; Иной, стерегший ее и подпаивавший зельем, куда-то исчез. Вокруг стоял мрак и холод; ни луны, ни звезд не было на небе, только снег светился каким-то странным, мертвенно-белым светом. Ширен подняла голову: отряд Иных стоял на гребне какого-то холма; такие же холмы тянулись влево и вправо, опоясывая небольшую долину, в самом центре которой стояло… чардрево.
Несмотря на лютый холод, оно было покрыто листьями — ярко-красными, как то солнце, что светило над горящим амбаром, как знамя Ланнистеров, как… глаза Бриндена. Толстый, в два, а то и три обхвата, ствол белой полосой соединял такую же белоснежную землю и чернильно-черное небо, а ветви, несмотря на резкий, порывистый ветер, застыли точно десятки вскинутых к небу рук с окровавленными пальцами. Ширен на долю мгновения показалось, что она различает даже искаженное болью кровавое лицо аккурат посередине ствола, но ветер вновь швырнул горсть снега в лицо, и ей пришлось наклонить голову.
Странно, но от чардрева веяло чем-то смутно знакомым, чем-то обнадеживающим и успокаивающим. Ширен почувствовала, что ее тянет вниз как магнитом; там, около древнего дерева, ей нечего будет бояться, ее там защитят, ее там… ждут?
Ширен покосилась на Иных — те стояли неподалеку, сбившись в кружок и как будто совещаясь о чем-то; упыри и черепа, сопровождавшие их, топтались (ползали?) чуть поодаль и не решались вмешаться в дела хозяев. Паук был совсем рядом со склоном; если бы ей только удалось подползти к краю…
Неожиданно даже для себя Ширен бросилась вперед, упала с паука и тотчас же покатилась вниз. Снег набивался ей в волосы, лез в лицо и под остатки порядком истрепавшейся одежды так, что к концу спуска Ширен чувствовала себя снежным комом. С трудом поднявшись на ноги, она без оглядки бросилась прочь — к дереву, к теплу, к защите. Несколько раз она спотыкалась и падала; один раз, едва встав, она обернулась и чуть было не умерла на месте от ужаса — по склону холма прямо к ней стремительно двигался «ее» Иной, несколько упырей и золотой череп — тот самый, с султаном, что так напугал ее после пожара. Отчаянно завизжав, Ширен вновь бросилась бежать; чем ближе было к дереву, тем слабее становился ветер и меньше вязли в снегу ноги — сугробы как будо сами расступались перед ней, образуя проход.
Нору между корнями Ширен заметила только тогда, когда влетела в нее, поскользнувшись на давным-давно замерзшем ручье. Сзади тянуло холодом, дробно стучали обледенелее кости и клацали зубы — ее настигали; Ширен от усталости и с непривычки уже была готова упасть на земляной пол и не подниматься, когда маленькие ручки вздернули ее на ноги, а тонкий голосок прошептал:
— Сюда, дитя, быстрее!
Ее протащили по какому-то лазу и втолкнули в пещеру — настолько огромную, что потолок ее терялся где-то высоко вверху. У дальней стены находилось два трона, сплетенных из корней чардрева — один поменьше, как будто на саму Ширен, и пустой, второй — огромный и массивный. На нем сидел древний старик: белые волосы подметали усыпанный ветками и листьями пол, молочно-белая, испещренная морщинами кожа по цвету ничем не отличалась от трона-корней, пронизывавших тощее тело словно змеи.
Бринден смотрел на нее — в упор, так, как будто видел в первый раз; затем плотно сжав губы, пробормотал что-то под нос, развернулся и… исчез. Растворился в темноте, как будто его и не было. Ширен окликнула его по имени — раз, другой, но никто не отозвался.
У тебя был шанс. Настоящий шанс. И ты его упустила, глупая девчонка!
Внутренний голос подозрительно походил на голос матушки в те моменты, когда она была особенно недовольна Ширен. Но матушка умерла, как и отец, и сир Давос, а мертвым чаще всего нет дела до живых, так что эти слова ничего не значат.
Вот когда Ширен умрет — на этот раз точно, когда ее тело будет принадлежать белой женщине из тумана и холода — тогда она и посмотрит.
Бринден больше не появлялся.
Странно, но Ширен скучала по нему, по этому мальчику-из-ниоткуда, как она про себя назвала его, по его рассказам и редким насмешкам; скучала потому, что он был единственным человеком среди окружавших ее упырей и Иных… и потому, что «зелье» Иных действовало на нее с каждым разом все хуже и хуже.
После ухода Бриндена она «просыпалась» всего раз или два; темнота, окружавшая ее, из вязкой стала тяжелой, давящей, выталкивающей прочь из тела — туда, откуда нет возврата. Ширен казалось, что она идет по морскому дну под громадной толщей воды; с огромным трудом она всплывала наверх, преодолевая эту толщу, но только для того, чтобы несколько минут спустя ее утянуло обратно — в глубь, в смерть, в темноту. Однажды, очнувшись, она поняла, что лежит на пауке одна; Иной, стерегший ее и подпаивавший зельем, куда-то исчез. Вокруг стоял мрак и холод; ни луны, ни звезд не было на небе, только снег светился каким-то странным, мертвенно-белым светом. Ширен подняла голову: отряд Иных стоял на гребне какого-то холма; такие же холмы тянулись влево и вправо, опоясывая небольшую долину, в самом центре которой стояло… чардрево.
Несмотря на лютый холод, оно было покрыто листьями — ярко-красными, как то солнце, что светило над горящим амбаром, как знамя Ланнистеров, как… глаза Бриндена. Толстый, в два, а то и три обхвата, ствол белой полосой соединял такую же белоснежную землю и чернильно-черное небо, а ветви, несмотря на резкий, порывистый ветер, застыли точно десятки вскинутых к небу рук с окровавленными пальцами. Ширен на долю мгновения показалось, что она различает даже искаженное болью кровавое лицо аккурат посередине ствола, но ветер вновь швырнул горсть снега в лицо, и ей пришлось наклонить голову.
Странно, но от чардрева веяло чем-то смутно знакомым, чем-то обнадеживающим и успокаивающим. Ширен почувствовала, что ее тянет вниз как магнитом; там, около древнего дерева, ей нечего будет бояться, ее там защитят, ее там… ждут?
Ширен покосилась на Иных — те стояли неподалеку, сбившись в кружок и как будто совещаясь о чем-то; упыри и черепа, сопровождавшие их, топтались (ползали?) чуть поодаль и не решались вмешаться в дела хозяев. Паук был совсем рядом со склоном; если бы ей только удалось подползти к краю…
Неожиданно даже для себя Ширен бросилась вперед, упала с паука и тотчас же покатилась вниз. Снег набивался ей в волосы, лез в лицо и под остатки порядком истрепавшейся одежды так, что к концу спуска Ширен чувствовала себя снежным комом. С трудом поднявшись на ноги, она без оглядки бросилась прочь — к дереву, к теплу, к защите. Несколько раз она спотыкалась и падала; один раз, едва встав, она обернулась и чуть было не умерла на месте от ужаса — по склону холма прямо к ней стремительно двигался «ее» Иной, несколько упырей и золотой череп — тот самый, с султаном, что так напугал ее после пожара. Отчаянно завизжав, Ширен вновь бросилась бежать; чем ближе было к дереву, тем слабее становился ветер и меньше вязли в снегу ноги — сугробы как будо сами расступались перед ней, образуя проход.
Нору между корнями Ширен заметила только тогда, когда влетела в нее, поскользнувшись на давным-давно замерзшем ручье. Сзади тянуло холодом, дробно стучали обледенелее кости и клацали зубы — ее настигали; Ширен от усталости и с непривычки уже была готова упасть на земляной пол и не подниматься, когда маленькие ручки вздернули ее на ноги, а тонкий голосок прошептал:
— Сюда, дитя, быстрее!
Ее протащили по какому-то лазу и втолкнули в пещеру — настолько огромную, что потолок ее терялся где-то высоко вверху. У дальней стены находилось два трона, сплетенных из корней чардрева — один поменьше, как будто на саму Ширен, и пустой, второй — огромный и массивный. На нем сидел древний старик: белые волосы подметали усыпанный ветками и листьями пол, молочно-белая, испещренная морщинами кожа по цвету ничем не отличалась от трона-корней, пронизывавших тощее тело словно змеи.
Страница 5 из 6
