Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18107
Но Аэно, впервые попав туда, придумал сказку о волшебной птице, которой скала служила площадкой для взлета. Один ее край был выше другого, и под ним вниз, в заполненное туманом и ревом ущелье, уходила отвесная стена. Аэно просто обожал сидеть на ее краю — это будоражило кровь.
Он и сейчас бы плюхнулся там, приходя в себя после подъема — если бы не тревожился за учителя. Тот ни разу не попросил остановиться передохнуть или сбавить шаг, но тяжелое дыхание говорило само за себя. Кэльх откровенно выдохся и, добравшись до места, не интересовался никаким видами — просто сел на пятки и так сидел, устало уронив руки.
Аэно опустился на колени рядом, достал фляжку. Он не просто так воду налил, но и добавил буквально один колпачок бальзама из редких горных трав, бутылку с которым год назад стащил так же, как куртку для учителя, из винного погреба. Стащил, чтоб произвести впечатление на невесту… Аэно решительно отбросил все мысли об Иринии, да и вообще все мысли, потому что собирался сделать то, что было запрещено раньше. Опустил руку на плечо огненному магу, придвигаясь ближе, чтобы заслонять его от ударов ветра со стороны водопада, второй поднес к его губам горлышко фляги. Вышло неловко, да еще Кэльх дернулся, не сразу сообразив в чем дело, стукнулся зубами. Поморщился, потом глотнул, глаза удивленно расширились.
Говорить здесь было бесполезно, водопад ревел так, что ори — не ори, толку не будет, Так что Кэльх просто вскинул брови, вопрошая, откуда это такая редкость. Но флягу взял уже сам, сделав еще глоток и с благодарным кивком вернув владельцу. Аэно не стал настаивать, чтоб выпил еще — учитель ведь старше и сам понимает, сколько ему нужно. Он тоже глотнул одновременно холодной и обжигающей жидкости, по жилам словно рой искорок пронесся, даря тепло замерзшим рукам и ногам, возвращая чувствительность в щеки, нос и уши. А ведь, казалось бы, всего лишь колпачок бальзама. Но если глотнуть его, не разбавляя, можно и умереть. Он слегка повел плечом, отвечая на вопросительный взгляд — это можно было трактовать как обещание рассказать потом.
Сунув флягу на место, Аэно все-таки перебрался к краю скалы, сел, почти ожидая, что Кэльх присоединится. Тот опустился рядом через несколько минут. С усмешкой жестом изобразил, как прикрывает полой плаща, но в итоге только обнял за плечи, притягивая ближе, и замер, глядя на открывающуюся картину.
Мир обрушился на Аэно, как водопад рушится на камни, чтобы превратить их в гладкое ложе. Он распахнул глаза, словно до того момента был слеп, как крот, и не видел даже половины прелести открывающегося с вершины скалы вида. Пригасший от усталости огонь внутри даже не встрепенулся — с ревом взметнулся, заполняя тело, но отчего-то не грозя выплеснуться бесконтрольно, всепожирающим пламенем, а превращая самого Аэно в огненного духа, в бессмертную и всесильную сущность чистой Стихии.
Когда один-единственный раз он привел на Птичью скалу Иринию, следовало отдать ей должное: девчонка держалась молодцом и даже не повела бровью, когда ему приходилось и подталкивать ее, и тянуть за руки. И на скале она позволила обнять себя и покружить… хотя теперь он не знал, была ли в том заслуга бальзама, или Ириния была воспитана немного не так, как он? Не так строго? Но даже тогда он не чувствовал того, что чувствовал сейчас. Он был уверен: шагни в пропасть — и полетит, как та самая сказочная птица, распахнув огненные крылья. Но чужие руки держали крепко. Еще и встряхнули, заставив собраться и перестать клониться вперед.
Кэльх глядел с укоризной, потом помотал головой, потянул Аэно назад, на ровное, подальше от края. Сказал что-то — по губам вышло смутно уловить, что «не дело». Но уводить не стал, вместо этого усадил и протянул выуженный из поясного кошеля гребень, предлагая занять руки. Аэно стало стыдно: м-да, вообразил себе невесть что. А свались он с Птичьей — и что бы делал учитель? Нет, наверное, вернуться бы смог, но… ух, нет, не стоит даже думать о том, что бы сделал с ним отец. От Аэно бы там, в котловине водопада, и косточек бы не осталось.
Он послушно взял гребень. Ну и как тут хотя бы горного хомяка расчесать, не то, что такую гривищу — на этаком-то ветру? Но попробовать, конечно, можно. Тем более учитель сел так, чтобы ветер сам подталкивал пряди в чужие руки, а не откидывал назад, путая еще сильнее. Хотя, казалось, куда уж больше? Аэно нерешительно провел гребнем по его голове от линии роста волос на лбу до затылка, а дальше зубцы завязли в перепутанных прядях, и он по привычке дернул. И скорее нутром ощутил, что Кэльх вскрикнул от неожиданности. Обернулся, перехватив руку с гребнем, поглядел — на живом, подвижном лице было сразу непонимание, удивление и почему-то сочувствие. Аэно замер — что не так-то? Ну, то есть, ясно, что больно, бывает, но просто нужно потерпеть, а как же иначе-то расчесываться?
Гребень отобрали, но он даже и не сопротивлялся, сразу разжал пальцы, не понимая, что хочет Кэльх.
Он и сейчас бы плюхнулся там, приходя в себя после подъема — если бы не тревожился за учителя. Тот ни разу не попросил остановиться передохнуть или сбавить шаг, но тяжелое дыхание говорило само за себя. Кэльх откровенно выдохся и, добравшись до места, не интересовался никаким видами — просто сел на пятки и так сидел, устало уронив руки.
Аэно опустился на колени рядом, достал фляжку. Он не просто так воду налил, но и добавил буквально один колпачок бальзама из редких горных трав, бутылку с которым год назад стащил так же, как куртку для учителя, из винного погреба. Стащил, чтоб произвести впечатление на невесту… Аэно решительно отбросил все мысли об Иринии, да и вообще все мысли, потому что собирался сделать то, что было запрещено раньше. Опустил руку на плечо огненному магу, придвигаясь ближе, чтобы заслонять его от ударов ветра со стороны водопада, второй поднес к его губам горлышко фляги. Вышло неловко, да еще Кэльх дернулся, не сразу сообразив в чем дело, стукнулся зубами. Поморщился, потом глотнул, глаза удивленно расширились.
Говорить здесь было бесполезно, водопад ревел так, что ори — не ори, толку не будет, Так что Кэльх просто вскинул брови, вопрошая, откуда это такая редкость. Но флягу взял уже сам, сделав еще глоток и с благодарным кивком вернув владельцу. Аэно не стал настаивать, чтоб выпил еще — учитель ведь старше и сам понимает, сколько ему нужно. Он тоже глотнул одновременно холодной и обжигающей жидкости, по жилам словно рой искорок пронесся, даря тепло замерзшим рукам и ногам, возвращая чувствительность в щеки, нос и уши. А ведь, казалось бы, всего лишь колпачок бальзама. Но если глотнуть его, не разбавляя, можно и умереть. Он слегка повел плечом, отвечая на вопросительный взгляд — это можно было трактовать как обещание рассказать потом.
Сунув флягу на место, Аэно все-таки перебрался к краю скалы, сел, почти ожидая, что Кэльх присоединится. Тот опустился рядом через несколько минут. С усмешкой жестом изобразил, как прикрывает полой плаща, но в итоге только обнял за плечи, притягивая ближе, и замер, глядя на открывающуюся картину.
Мир обрушился на Аэно, как водопад рушится на камни, чтобы превратить их в гладкое ложе. Он распахнул глаза, словно до того момента был слеп, как крот, и не видел даже половины прелести открывающегося с вершины скалы вида. Пригасший от усталости огонь внутри даже не встрепенулся — с ревом взметнулся, заполняя тело, но отчего-то не грозя выплеснуться бесконтрольно, всепожирающим пламенем, а превращая самого Аэно в огненного духа, в бессмертную и всесильную сущность чистой Стихии.
Когда один-единственный раз он привел на Птичью скалу Иринию, следовало отдать ей должное: девчонка держалась молодцом и даже не повела бровью, когда ему приходилось и подталкивать ее, и тянуть за руки. И на скале она позволила обнять себя и покружить… хотя теперь он не знал, была ли в том заслуга бальзама, или Ириния была воспитана немного не так, как он? Не так строго? Но даже тогда он не чувствовал того, что чувствовал сейчас. Он был уверен: шагни в пропасть — и полетит, как та самая сказочная птица, распахнув огненные крылья. Но чужие руки держали крепко. Еще и встряхнули, заставив собраться и перестать клониться вперед.
Кэльх глядел с укоризной, потом помотал головой, потянул Аэно назад, на ровное, подальше от края. Сказал что-то — по губам вышло смутно уловить, что «не дело». Но уводить не стал, вместо этого усадил и протянул выуженный из поясного кошеля гребень, предлагая занять руки. Аэно стало стыдно: м-да, вообразил себе невесть что. А свались он с Птичьей — и что бы делал учитель? Нет, наверное, вернуться бы смог, но… ух, нет, не стоит даже думать о том, что бы сделал с ним отец. От Аэно бы там, в котловине водопада, и косточек бы не осталось.
Он послушно взял гребень. Ну и как тут хотя бы горного хомяка расчесать, не то, что такую гривищу — на этаком-то ветру? Но попробовать, конечно, можно. Тем более учитель сел так, чтобы ветер сам подталкивал пряди в чужие руки, а не откидывал назад, путая еще сильнее. Хотя, казалось, куда уж больше? Аэно нерешительно провел гребнем по его голове от линии роста волос на лбу до затылка, а дальше зубцы завязли в перепутанных прядях, и он по привычке дернул. И скорее нутром ощутил, что Кэльх вскрикнул от неожиданности. Обернулся, перехватив руку с гребнем, поглядел — на живом, подвижном лице было сразу непонимание, удивление и почему-то сочувствие. Аэно замер — что не так-то? Ну, то есть, ясно, что больно, бывает, но просто нужно потерпеть, а как же иначе-то расчесываться?
Гребень отобрали, но он даже и не сопротивлялся, сразу разжал пальцы, не понимая, что хочет Кэльх.
Страница 11 из 113
