Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18112
Сам-то гористый край должен был прийтись им по нраву, здесь только огневикам неуютно, вот и не появлялись давно. Но земля требует…
Баранину подали быстро, видимо, сегодня хозяйка наготовила еды заранее, зная, что народу будет много и засиживаться особенно никто не захочет. Какой засиживаться, когда праздник. А что праздник, стало понятно, стоило только ступить на улочки города и посмотреть на его жителей.
— Сейчас поедим — и на ярмарку, вы не против, учитель? — негромко спросил Аэно, чтобы не мешать разговором обедающим за одним с ними столом сурового вида мужчинам, заросшим курчавыми рыжеватыми бородами по самые глаза, в довольно странной одежде и меховых унах.
— Нет, мы же за этим сюда и пришли. Ну, почти за этим, — Кэльх взглядом указал ученику на еще не опустевшую тарелку.
У него у самого в кошеле на поясе лежало несколько монет — мед, хороший, правильный мед иногда был для огневиков настоящим спасением, если выложился, а нормальной еды в ближайшее время не предвидится. Аэно, судя по всему, тоже тянулся к правильной пище, пусть даже не зная о том, что именно для него она правильная. Должно быть, именно поэтому и дожил до своих лет и прошел Испытание. Если бы исполнял все, что требовал от своих детей нехо Аирэн, скорее всего, все-таки заболел бы чем-нибудь вроде лихорадки и быстро сгорел еще в детстве.
Кстати, о болезнях.
— Аэно, — Кэльх коснулся локтя воспитанника. Они уже доели и вышли на улицу, поэтому требовалось сказать сейчас, прежде чем окунутся в общее настроение.
— Купи меду себе, какого захочется, и возьми немного матери. Понял?
В янтарно-карих глазах юноши мелькнуло понимание, он кивнул. Тоже тревожился и видел состояние матери, буквально таявшей на глазах от переживаний за младшего сына.
— Да, учитель, обязательно. О, вот и ярмарка.
Широкая улица вывела их на заполненную народом площадь. Упорядоченность толпе придавали только основательные каменные прилавки, рядами разграничивающие все пространство площади. И сегодня над ней витал густой аромат меда, воска, еще чего-то островато пахнущего, свежих лепешек, выпекаемых прямо тут же, в забавной горской печи, сложенной из обмазанных глиной прокаленных голышей, а еще мерное гудение слетевшихся на запах насекомых, гул людских голосов, позвякивание колокольчика над прилавком с молоком и чистой водой.
Запах был такой густой, замешанный на чистом горном воздухе, что Кэльх аж с шага сбился, глубоко вдохнув все это. И… Кроме запаха здесь было еще кое-что, ощутимо только им. Аэно поймет потом, когда научится.
Площадь горела. Горела мягким людским теплом, таким уютным, что хотелось заурчать, как кошак на солнце. В замке этого тепла считай и не было — так, на кухне немного, и все.
Аэно, окунувшись в суету площади, даже не зная ничего пока толком о своей Стихии и силе, вбирал в себя это тепло, расцветал искренней улыбкой, ловя обращенные к нему взгляды суровых горцев, пришедших продавать первый, весенний мед. Ему кланялись, как сыну землевладельца, на чьей земле живут и торгуют, не погнушавшемуся снизойти в этот день с высоты башен Эфар-танна до простого люда. Протягивали костяные лопаточки с набранным на них медом на пробу. Аэно пробовал, серьезно и вдумчиво, что-то спрашивал, используя какой-то местный диалект, сложный для понимания мало того что равниннику, так еще и не из Аматана.
На выставленные на прилавке одного седого старика горшочки Аэно просто коршуном кинулся, мигом сунул руку в кошель и щедро высыпал в подставленную ладонь полновесное серебро, широким жестом обвел почти все выставленное, впрочем, четко обозначив, что будет брать. Последнюю фразу Кэльх понял: просьбу — не приказ! — оставить в «Поющем роднике», чтобы забрал вечером.
Сам он закупился еще пару прилавков назад — запах был таким, что аж слюну глотнуть пришлось, даром что только поел. Хорошие травы, какие-то правильные, именно ему нужные. Теперь пара горшочков приятно оттягивали подвешенную к поясу сумку. Кстати, если Аэно… На его вопрос, нельзя ли и вот это туда же отнести — ну раз уж нехину мед понесет, подкрепленный улыбкой и монетой, старик, подумав, ответил согласием. И долго щурился вслед, пытаясь понять, кто же это рядом с молодым нехином идет.
Взгляды подобного рода Кэльх ловил на себе все время. Слишком уж выделялся: плащом, лицом, даже движениями. Но… Не трогало, не обжигало. Обычное людское любопытство, без злобы и жестокости.
Аэно позвал его еще к одному прилавку, тому, над которым висел колокольчик, купил кувшин молока, только что снятый с выдолбленной глыбы льда, лежащей на повозке. Метнулся к печи-танду за лепешкой, а потом к прилавку, за которым вместо очередного сурового бортника, почти ставшего привычным за то время, что гуляли по ярмарке, стояла не менее суровая, но очень юная женщина, одежда которой не могла скрыть большой живот. Аэно принялся расспрашивать ее, насколько это понимал Кэльх.
Баранину подали быстро, видимо, сегодня хозяйка наготовила еды заранее, зная, что народу будет много и засиживаться особенно никто не захочет. Какой засиживаться, когда праздник. А что праздник, стало понятно, стоило только ступить на улочки города и посмотреть на его жителей.
— Сейчас поедим — и на ярмарку, вы не против, учитель? — негромко спросил Аэно, чтобы не мешать разговором обедающим за одним с ними столом сурового вида мужчинам, заросшим курчавыми рыжеватыми бородами по самые глаза, в довольно странной одежде и меховых унах.
— Нет, мы же за этим сюда и пришли. Ну, почти за этим, — Кэльх взглядом указал ученику на еще не опустевшую тарелку.
У него у самого в кошеле на поясе лежало несколько монет — мед, хороший, правильный мед иногда был для огневиков настоящим спасением, если выложился, а нормальной еды в ближайшее время не предвидится. Аэно, судя по всему, тоже тянулся к правильной пище, пусть даже не зная о том, что именно для него она правильная. Должно быть, именно поэтому и дожил до своих лет и прошел Испытание. Если бы исполнял все, что требовал от своих детей нехо Аирэн, скорее всего, все-таки заболел бы чем-нибудь вроде лихорадки и быстро сгорел еще в детстве.
Кстати, о болезнях.
— Аэно, — Кэльх коснулся локтя воспитанника. Они уже доели и вышли на улицу, поэтому требовалось сказать сейчас, прежде чем окунутся в общее настроение.
— Купи меду себе, какого захочется, и возьми немного матери. Понял?
В янтарно-карих глазах юноши мелькнуло понимание, он кивнул. Тоже тревожился и видел состояние матери, буквально таявшей на глазах от переживаний за младшего сына.
— Да, учитель, обязательно. О, вот и ярмарка.
Широкая улица вывела их на заполненную народом площадь. Упорядоченность толпе придавали только основательные каменные прилавки, рядами разграничивающие все пространство площади. И сегодня над ней витал густой аромат меда, воска, еще чего-то островато пахнущего, свежих лепешек, выпекаемых прямо тут же, в забавной горской печи, сложенной из обмазанных глиной прокаленных голышей, а еще мерное гудение слетевшихся на запах насекомых, гул людских голосов, позвякивание колокольчика над прилавком с молоком и чистой водой.
Запах был такой густой, замешанный на чистом горном воздухе, что Кэльх аж с шага сбился, глубоко вдохнув все это. И… Кроме запаха здесь было еще кое-что, ощутимо только им. Аэно поймет потом, когда научится.
Площадь горела. Горела мягким людским теплом, таким уютным, что хотелось заурчать, как кошак на солнце. В замке этого тепла считай и не было — так, на кухне немного, и все.
Аэно, окунувшись в суету площади, даже не зная ничего пока толком о своей Стихии и силе, вбирал в себя это тепло, расцветал искренней улыбкой, ловя обращенные к нему взгляды суровых горцев, пришедших продавать первый, весенний мед. Ему кланялись, как сыну землевладельца, на чьей земле живут и торгуют, не погнушавшемуся снизойти в этот день с высоты башен Эфар-танна до простого люда. Протягивали костяные лопаточки с набранным на них медом на пробу. Аэно пробовал, серьезно и вдумчиво, что-то спрашивал, используя какой-то местный диалект, сложный для понимания мало того что равниннику, так еще и не из Аматана.
На выставленные на прилавке одного седого старика горшочки Аэно просто коршуном кинулся, мигом сунул руку в кошель и щедро высыпал в подставленную ладонь полновесное серебро, широким жестом обвел почти все выставленное, впрочем, четко обозначив, что будет брать. Последнюю фразу Кэльх понял: просьбу — не приказ! — оставить в «Поющем роднике», чтобы забрал вечером.
Сам он закупился еще пару прилавков назад — запах был таким, что аж слюну глотнуть пришлось, даром что только поел. Хорошие травы, какие-то правильные, именно ему нужные. Теперь пара горшочков приятно оттягивали подвешенную к поясу сумку. Кстати, если Аэно… На его вопрос, нельзя ли и вот это туда же отнести — ну раз уж нехину мед понесет, подкрепленный улыбкой и монетой, старик, подумав, ответил согласием. И долго щурился вслед, пытаясь понять, кто же это рядом с молодым нехином идет.
Взгляды подобного рода Кэльх ловил на себе все время. Слишком уж выделялся: плащом, лицом, даже движениями. Но… Не трогало, не обжигало. Обычное людское любопытство, без злобы и жестокости.
Аэно позвал его еще к одному прилавку, тому, над которым висел колокольчик, купил кувшин молока, только что снятый с выдолбленной глыбы льда, лежащей на повозке. Метнулся к печи-танду за лепешкой, а потом к прилавку, за которым вместо очередного сурового бортника, почти ставшего привычным за то время, что гуляли по ярмарке, стояла не менее суровая, но очень юная женщина, одежда которой не могла скрыть большой живот. Аэно принялся расспрашивать ее, насколько это понимал Кэльх.
Страница 16 из 113
