Делай, что должно

Счастье, что от плеча Аэно Кэльх отцепился еще за дверью, не желая усиливать гнев нехо. Хотя и одного его вида в иной момент хватило бы: те же измазанные в пепле штанины чего стоили.

— Где ты был? — вопрос предназначался нехину, отец до поры проигнорировал присутствие огневика в кабинете, не предложил сесть, хотя прекрасно видел, что тот едва стоит.

— В городе, отец, — постаравшись сделать голос спокойным, ответил Аэно.

Отец прекрасно знал, где он был и что делал: распознавать крохотные ветерки, отцовских соглядатаев и вестников, он научился раньше, чем читать. Зачем тогда нужен был этот допрос?

— В городе. В праздник первого меда. Кажется, мы говорили с тобой об этом в прошлом году, не так ли?

— Отец, но я же объяснял! — Аэно вскинул голову. — Костер на площади… И мы просто нужны людям!

— Костер, да, — нехо с кажущимся безразличием передвинул пару листков пергамента на столе. Рамы в окне задрожали, словно в них с той стороны лупили тараном. — Что я говорил тебе о кострах на площади?

— Что это забавы простолюдинов, и нехину не положено падать так низко, — опустив голову, с неохотой повторил брошенное ему в лицо когда-то Аэно. Он уже готовился к хлестким словам отца, несомненно, следующим за признанием вины, и не ждал, что именно сейчас раздастся голос Кэльха.

— Костер на площади должен зажигать хозяин земель, нехо Аирэн. Ваш сын все делал правильно. Эта земля и так слишком замерзла.

Чудовищной силы удар обрушился на рамы, одна из хрустальных пластин — толщиной в палец — треснула от угла к середине.

— Кажется, вы, этин, приехали сюда учить моего сына, а не меня? — голос хозяина замка упал почти до шепота. — Учить его сдерживать одну из самых опасных, самую темную Стихию мира? Вместо этого вы жжете охапками свечи, шляетесь с ним по горам, по кабакам, танцуете на углях при всем городе. Пожалуй, мне стоит выставить вас из замка, потому что я вижу от вас лишь вред.

— Танцую, — тут уже и Кэльх встал прямее, собрался. — Потому что иначе бы пришлось танцевать нехину Аэно. Необученному, не знающему, что делать со своей силой — только свечи палить и горазд еще. Сколько в этих горах не было огневиков, нехо Аирэн? С приказа вашего предка? И что бы вы сделали, когда Стихии позвали вашего сына в круг?

— Не думаю…

— Меня уже звали, — Аэно все-таки влез, не в силах сдержаться. — Несмотря на то, что танцевал этин Кэльх, меня тоже тянуло в круг.

— Не вижу в этом большой беды, — зло сощурился нехо. — В том, что мой предок запретил мерзкие ритуалы вражеской Стихии.

— Беда… Беда уже случилась, нехо Аирэн. Эта земля промерзла без огня. Я едва сумел отогреть её хоть немного. Плоды вы увидите уже к осени. А плодом вашего запрета могла стать только смерть нехина Аэно. Стихии не любят, когда их не замечают.

Хрусталь все же не выдержал напора обезумевшего ветра, разлетелся на куски, ворвавшийся в дыру вихрь, повинуясь взмаху широкого рукава нехо, с бешеной силой распахнул дверь кабинета, да так, что она грохнула о стену, проскрежетав бронзовым клювом орла по камням.

— Вот отсюда! Аэно, я запрещаю тебе покидать замок в ближайший месяц!

Аэно послушно развернулся к выходу, украдкой переводя дыхание. Надо же, легко отделался. Всего-то… Ветер толкнул в спину, зло взвыл над ухом, унося приглушенный вскрик огневика куда-то в коридоры. Аэно резко обернулся, но упавший Кэльх уже поднимался с пола. Растрепавшиеся волосы легли ему на лицо, так что замерший в окна нехо не видел, как крепко тот сжимает губы, пересиливая себя. Аэно шагнул к учителю, чтобы помочь, но теперь уже ему в грудь ударило тугим ветром, отшвыривая от учителя, как щенка. И уж его-то лицо отец мог видеть, а сам Аэно видел в его глазах только злую радость. Это было… больно — когда отец успел так сильно измениться? Почему? И не об этом ли говорил учитель, утверждая, что земля заледенела? Мысль была внезапной, её нужно было обдумать, но потом. Когда доберутся до комнат, где можно будет захлопнуть двери, оставляя все сквозняки и внимательные глаза слуг в коридоре. Где можно будет наконец подхватить опять начавшегося падать учителя, который у кабинета как-то встал и почти дошел без чужой поддержки.

До комнаты Кэльха было на пять шагов дальше, и Аэно даже не сомневался в том, что делает, когда обхватив за пояс, завернул его к себе, плечом захлопнув дверь, а там и вовсе помог лечь на кровать, не раздеваясь, властным жестом пресекая возражения и стаскивая сапоги с его ног.

— Все, я больше ничего не понимаю, — он выудил из тайника в каминной стенке узкую глиняную бутыль-фляжку, откупорил ее и плеснул половинку колпачка в чашку, найденную на окне. Долил воды в бальзам и сел рядом с Кэльхом на край постели. — Почему он так себя ведет? Словно я и ты ему враги, кровные и непримиримые?

Чтобы ответить, Кэльху пришлось сначала приподняться на локте, потянувшись к чашке.