Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18117
Только выпив все и сунув её обратно в руки Аэно, огневик смог говорить.
— Ветер… Стихии должны быть в равновесии, понимаешь? Ветру уютно с Водой, Огню — с Землей, но правильно — всем вместе. Водные и воздушные слишком быстро остывают без нашего огня.
— Поэтому на мой Зов откликнулся не Ветер или Вода, а Огонь? А Земля где-то в городе есть, да и у горцев кто-то явно с кровью земляных в жилах, я чувствую.
— Может быть, не знаю… Стихии сами стремятся к равновесию, ищут хоть каплю крови. Может и был у тебя кто-то в предках… — Кэльх помотал головой. — Аэно, я сейчас опять усну. Можешь… Можешь разжечь камин? Холодно.
— Да, я разожгу камин. Спи, все будет хорошо. Я научусь всему, что нужно, ты меня на… — Аэно замолчал, усмехнулся: учитель уже спал.
Благо, запас дров в его комнате был, никто не убрал его с зимы, так что разжечь камин — руками, огнивом и трутом, он смог. А потом запереть дверь на засов, лечь рядом с Кэльхом, уткнуться в его волосы носом и задремать.
Полностью в себя пришел этин Кэльх только через день. Ну, то есть, смог сам спуститься на кухню, без того, чтобы Аэно подставлял плечо, и поесть нормально, за столом. Этна Лаана только порадовалась такому хорошему аппетиту. Тогда же Аэно и договорился с ней, что есть огневики будут отдельно и ту пищу, что готовится для слуг. Но об этом никто из семьи нехо знать не должен, а особенно незачем знать этину Намайо. А на семейные обеды они конечно же будут являться, чтобы не злить отца. Просто теперь крохотные порции почему-то ставшей окончательно безвкусной еды не выглядели так страшно.
В остальном жизнь потихоньку вошла в колею. Учитель взялся за ученика всерьез, и уже через неделю Аэно мог зажечь хоть камин, хоть свечу, поселить на фитиль или растопку крохотную яркую искру, от которой все сразу вспыхивало даже в сыром виде. Кэльх улыбался, хвалил и трепал по голове, что, с точки зрения Аэно, было лучшей наградой. И грело до невозможности, как и любое прикосновение учителя.
Были и куда менее приятные прикосновения: злого ледяного ветра, который теперь временами гулял по коридорам, подвывая в окнах и дверных проемах. Этот ветер всегда норовил толкнуть, взметнуть в лицо гобелен или завернуть край ковра, в общем, напакостить, как только можно было. Аэно считал это отголосками отцовского гнева, отмахивался от мысли о том, что в последнее время удары ветра стали все более злыми, а от одного, сбросившего старинный, тяжеленный гобелен с крюка едва ему не на голову, он чудом успел увернуться. Только плечами пожал, хотя и удивился: поднять такую махину было под силу лишь шестерым мужчинам, а перекладина, на которой крепился гобелен, входила в пазы крюков очень туго как раз на случай ветреного дня или вспышки раздражения у кого-то из живших в замке магов Воздуха.
Проигнорировав случившееся, Аэно стараясь попадаться отцу на глаза как можно меньше, не пересекаться с братом, держаться подальше от матери и сестры. О, сестра стала для молодого нехина еще одной подножкой судьбы: она привезла письмо от бывшей невесты. И, хотя Аэно мысленно говорил себе, что уже смирился с разрывом помолвки, оказалось, что говорить он мог все, что угодно, а вот прочесть, что от него не ожидали столь вопиюще низкого падения, что теперь Ириния с содроганием вспоминает, что позволяла ему неслыханное: касаться ее, обнимать и целовать — было гораздо больнее.
Письмо он сжег. В смысле, оно просто рассыпалось пеплом у него в руках. Этин Кэльх, что-то раскладывавший на ступенях, — башня в последнее время стала для них обоих настоящим укрытием, они оттуда почти не вылезали, — бросил все и кинулся к ученику, обнимать и успокаивать собственным теплом, пока не случилось беды. Что именно было в письме, от кого — не спрашивал, ни тогда, ни после. Аэно тогда просидел, уткнувшись в его плечо и сжимая руки на поясе учителя, столько, что затекли ноги и задницы у обоих до огненных мурашек. И все же успокоился, не дал воли чувствам.
По всему выходило, что этна Лаана была права, а он — идиот молодой и с пустотой вместо мозгов. О чем на следующей трапезе кухарке и заявил, не уточняя ничего. Ей было понятно, а этин Кэльх переспрашивать не стал, за что Аэно преисполнился к нему жгучей благодарности.
Еще неделю спустя мысли и сожаления о несбывшихся мечтах и глупых надеждах уступили в голове молодого нехина место совсем другим мыслям. Он поневоле вспомнил о том, что остался в замке Эфар-танн не только потому, что требовалось обучиться владеть Стихией, но и потому, что ему всего шестнадцать, а браки — любые браки — возможно заключать лишь после восемнадцати. Только поэтому ему придется два года провести дома, прежде чем его отправят в совершенно чужие земли и к чужому человеку. Там ведь даже язык отличается от того, на котором говорят в этой части Аматана!
И Аэно не на шутку насел на этина Кэльха, расспрашивая его о том, куда предстоит отправиться.
— Ветер… Стихии должны быть в равновесии, понимаешь? Ветру уютно с Водой, Огню — с Землей, но правильно — всем вместе. Водные и воздушные слишком быстро остывают без нашего огня.
— Поэтому на мой Зов откликнулся не Ветер или Вода, а Огонь? А Земля где-то в городе есть, да и у горцев кто-то явно с кровью земляных в жилах, я чувствую.
— Может быть, не знаю… Стихии сами стремятся к равновесию, ищут хоть каплю крови. Может и был у тебя кто-то в предках… — Кэльх помотал головой. — Аэно, я сейчас опять усну. Можешь… Можешь разжечь камин? Холодно.
— Да, я разожгу камин. Спи, все будет хорошо. Я научусь всему, что нужно, ты меня на… — Аэно замолчал, усмехнулся: учитель уже спал.
Благо, запас дров в его комнате был, никто не убрал его с зимы, так что разжечь камин — руками, огнивом и трутом, он смог. А потом запереть дверь на засов, лечь рядом с Кэльхом, уткнуться в его волосы носом и задремать.
Полностью в себя пришел этин Кэльх только через день. Ну, то есть, смог сам спуститься на кухню, без того, чтобы Аэно подставлял плечо, и поесть нормально, за столом. Этна Лаана только порадовалась такому хорошему аппетиту. Тогда же Аэно и договорился с ней, что есть огневики будут отдельно и ту пищу, что готовится для слуг. Но об этом никто из семьи нехо знать не должен, а особенно незачем знать этину Намайо. А на семейные обеды они конечно же будут являться, чтобы не злить отца. Просто теперь крохотные порции почему-то ставшей окончательно безвкусной еды не выглядели так страшно.
В остальном жизнь потихоньку вошла в колею. Учитель взялся за ученика всерьез, и уже через неделю Аэно мог зажечь хоть камин, хоть свечу, поселить на фитиль или растопку крохотную яркую искру, от которой все сразу вспыхивало даже в сыром виде. Кэльх улыбался, хвалил и трепал по голове, что, с точки зрения Аэно, было лучшей наградой. И грело до невозможности, как и любое прикосновение учителя.
Были и куда менее приятные прикосновения: злого ледяного ветра, который теперь временами гулял по коридорам, подвывая в окнах и дверных проемах. Этот ветер всегда норовил толкнуть, взметнуть в лицо гобелен или завернуть край ковра, в общем, напакостить, как только можно было. Аэно считал это отголосками отцовского гнева, отмахивался от мысли о том, что в последнее время удары ветра стали все более злыми, а от одного, сбросившего старинный, тяжеленный гобелен с крюка едва ему не на голову, он чудом успел увернуться. Только плечами пожал, хотя и удивился: поднять такую махину было под силу лишь шестерым мужчинам, а перекладина, на которой крепился гобелен, входила в пазы крюков очень туго как раз на случай ветреного дня или вспышки раздражения у кого-то из живших в замке магов Воздуха.
Проигнорировав случившееся, Аэно стараясь попадаться отцу на глаза как можно меньше, не пересекаться с братом, держаться подальше от матери и сестры. О, сестра стала для молодого нехина еще одной подножкой судьбы: она привезла письмо от бывшей невесты. И, хотя Аэно мысленно говорил себе, что уже смирился с разрывом помолвки, оказалось, что говорить он мог все, что угодно, а вот прочесть, что от него не ожидали столь вопиюще низкого падения, что теперь Ириния с содроганием вспоминает, что позволяла ему неслыханное: касаться ее, обнимать и целовать — было гораздо больнее.
Письмо он сжег. В смысле, оно просто рассыпалось пеплом у него в руках. Этин Кэльх, что-то раскладывавший на ступенях, — башня в последнее время стала для них обоих настоящим укрытием, они оттуда почти не вылезали, — бросил все и кинулся к ученику, обнимать и успокаивать собственным теплом, пока не случилось беды. Что именно было в письме, от кого — не спрашивал, ни тогда, ни после. Аэно тогда просидел, уткнувшись в его плечо и сжимая руки на поясе учителя, столько, что затекли ноги и задницы у обоих до огненных мурашек. И все же успокоился, не дал воли чувствам.
По всему выходило, что этна Лаана была права, а он — идиот молодой и с пустотой вместо мозгов. О чем на следующей трапезе кухарке и заявил, не уточняя ничего. Ей было понятно, а этин Кэльх переспрашивать не стал, за что Аэно преисполнился к нему жгучей благодарности.
Еще неделю спустя мысли и сожаления о несбывшихся мечтах и глупых надеждах уступили в голове молодого нехина место совсем другим мыслям. Он поневоле вспомнил о том, что остался в замке Эфар-танн не только потому, что требовалось обучиться владеть Стихией, но и потому, что ему всего шестнадцать, а браки — любые браки — возможно заключать лишь после восемнадцати. Только поэтому ему придется два года провести дома, прежде чем его отправят в совершенно чужие земли и к чужому человеку. Там ведь даже язык отличается от того, на котором говорят в этой части Аматана!
И Аэно не на шутку насел на этина Кэльха, расспрашивая его о том, куда предстоит отправиться.
Страница 21 из 113
