Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18132
Только к тяжелой работе больше непригоден, своей семье был бы явной обузой.
Там, на торгу, Аэно пришлось очень быстро думать, как помочь вдове. И, видно, Стихии откликнулись, ниспослали нужную мысль. А договориться с теми, кто Лэлэу и его беду знал, не стоило большого труда. Горные роды живут дружно, иначе в этих суровых местах не выжить. Стараются помогать друг другу. Вот Лэлэу и отправили «примаком» — работать за кров и еду, служить вдове опорой.
А там, глядишь, и наденет-таки гордая женщина браслет на его руку, коль докажет ей парень, что достоин стать мужем и отцом ее детям. Аэно почему-то ни капли в таком исходе не сомневался. Любовь любовью, но когда в доме плачет голодная дочь, а у тебя нет сил носить ведра с водой и колоть уголь, потому что во чреве толкается дитя, поневоле задумаешься.
Из дома вышла хозяйка, всплеснула руками, увидев и узнав гостей, поклонилась.
— Айэ намэ, нехин! Счастье в моем доме!
Аэно слегка покраснел, смущенно улыбнулся.
— Айэ намэ, этна Каано. Я пришел узнать, все ли хорошо?
За его спиной коротко, по-равнинному, поклонился Кэльх, тоже улыбнулся, когда этна взглянула на него. Чужак её, кажется, слегка смущал, она и видела-то его ровно один раз, на празднике. Ну, может, и на площади, хотя кто знает, после тяжелого дня куда было беременной идти еще и на танцы и костры глазеть.
Аэно чутко уловил ее смущение.
— Это мой учитель, этин Кэльх, огненный маг. На равнинах мало знают о жизни здесь, в горах.
На это женщина только кивнула, пригласила в дом.
— Похлебка как раз поспела, окажите честь, нехин, отобедайте за нашим столом.
— Не откажемся, этна Каано.
Отказываться он бы не стал даже в том случае, если бы эта похлебка была на одной крупе и крохотном кусочке сала. И еще было интересно, как среагирует Кэльх, впервые оказавшись не в замке, где ему все было более-менее привычно, а вот так, в обычном жилище.
Снаружи горский дом — ата — казался низким и маленьким, но внутри был достаточно просторным. Наверное, потому, что не было внутренних стен, разгораживающих пространство, а только тканые шерстяные занавеси, по дневному времени поднятые и подвязанные, чтоб не мешать и не закрывать свет от двух маленьких окошек, застекленных полупрозрачными пластинами слюды, намертво вмурованными в камни.
В дальнем углу у стены стояло высокое и достаточно широкое для двоих ложе, но не на ножках, а на деревянном коробе. Сейчас его покрывал войлочный полог, простеганный яркими нитяными узорами. В этом углу все стены были увешаны такими же войлочными коврами ради сохранения тепла, там же стояла и детская люлька. Спальное место «примака» — широкий длинный сундук у противоположной стены, — было так же убрано и накрыто. Посередине дома располагался очаг, сверху прикрытый медным куполом, от которого отходила вытяжная труба, изгибаясь вбок. Оно и понятно: дым отводился в сторону, чтоб не повредить цветам на крыше.
За очагом вдоль стены шли узкий каменный стол и деревянные полки с посудой, лари с припасами, там же располагалась и низенькая дверь, ведущая в пристрой, с другой стороны стоял широкий обеденный стол, две лавки и табурет по бокам от него. Над столами по стропилам были развешаны пучки трав, кореньев, мешочки с чем-то, чистые куски сот. В доме и пахло в большей степени ими, медом, запахом прогоревшего угля.
Еще в доме было чисто и уютно, и Аэно невольно порадовался: значит, этна Каано пока справляется, особенно с чужой помощью. Она как раз, извинившись, отошла к спальному углу — там завозилась, подавая голос, дочь.
За стол сели не чинясь, все вместе, отдавая дань дому и его хозяйке. Кэльх явно старался вести себя как можно вежливей, оглядываясь с интересом, но ненавязчиво, как это порой умудрялись делать менее чуткие люди. Аэно твердо решил после рассказать ему побольше о местной жизни, в конце концов, сколько сам учителя расспрашивал? Пора бы и честь знать, дать помолчать и послушать, ведь вопросов небось…
Но Кэльх и сам сориентировался. Когда доели, он, извинившись за возможное незнание обычаев, спросил:
— Этна Каано, разрешите взглянуть? Я маг огня, а дети — очень яркое пламя.
Женщина кивнула:
— Я только покормлю дочь.
Занавесь, отгораживавшая спальный угол, упала, скрывая ее и ребенка. Кэльх снова удивленно взглянул на Аэно: неужели горцы кормят детей молоком так долго? Девочке было явно уже побольше года, Аэно сам говорил. Молодой нехин понял вопрос, кивнул, снова чуть повел плечом: и это расскажет и объяснит.
Когда хозяйка вернулась, снова сев за стол, Кэльх осторожно протянул руку к её животу. Чуть помедлил, давая время возразить, если вдруг что не так, и все-таки коснулся, бережно, едва-едва приложив ладонь, закрыл глаза, будто прислушиваясь.
— Мальчик… Когда придет время, одна лучше не оставайтесь, этна: беспокойный, яркий, перевернется еще.
Там, на торгу, Аэно пришлось очень быстро думать, как помочь вдове. И, видно, Стихии откликнулись, ниспослали нужную мысль. А договориться с теми, кто Лэлэу и его беду знал, не стоило большого труда. Горные роды живут дружно, иначе в этих суровых местах не выжить. Стараются помогать друг другу. Вот Лэлэу и отправили «примаком» — работать за кров и еду, служить вдове опорой.
А там, глядишь, и наденет-таки гордая женщина браслет на его руку, коль докажет ей парень, что достоин стать мужем и отцом ее детям. Аэно почему-то ни капли в таком исходе не сомневался. Любовь любовью, но когда в доме плачет голодная дочь, а у тебя нет сил носить ведра с водой и колоть уголь, потому что во чреве толкается дитя, поневоле задумаешься.
Из дома вышла хозяйка, всплеснула руками, увидев и узнав гостей, поклонилась.
— Айэ намэ, нехин! Счастье в моем доме!
Аэно слегка покраснел, смущенно улыбнулся.
— Айэ намэ, этна Каано. Я пришел узнать, все ли хорошо?
За его спиной коротко, по-равнинному, поклонился Кэльх, тоже улыбнулся, когда этна взглянула на него. Чужак её, кажется, слегка смущал, она и видела-то его ровно один раз, на празднике. Ну, может, и на площади, хотя кто знает, после тяжелого дня куда было беременной идти еще и на танцы и костры глазеть.
Аэно чутко уловил ее смущение.
— Это мой учитель, этин Кэльх, огненный маг. На равнинах мало знают о жизни здесь, в горах.
На это женщина только кивнула, пригласила в дом.
— Похлебка как раз поспела, окажите честь, нехин, отобедайте за нашим столом.
— Не откажемся, этна Каано.
Отказываться он бы не стал даже в том случае, если бы эта похлебка была на одной крупе и крохотном кусочке сала. И еще было интересно, как среагирует Кэльх, впервые оказавшись не в замке, где ему все было более-менее привычно, а вот так, в обычном жилище.
Снаружи горский дом — ата — казался низким и маленьким, но внутри был достаточно просторным. Наверное, потому, что не было внутренних стен, разгораживающих пространство, а только тканые шерстяные занавеси, по дневному времени поднятые и подвязанные, чтоб не мешать и не закрывать свет от двух маленьких окошек, застекленных полупрозрачными пластинами слюды, намертво вмурованными в камни.
В дальнем углу у стены стояло высокое и достаточно широкое для двоих ложе, но не на ножках, а на деревянном коробе. Сейчас его покрывал войлочный полог, простеганный яркими нитяными узорами. В этом углу все стены были увешаны такими же войлочными коврами ради сохранения тепла, там же стояла и детская люлька. Спальное место «примака» — широкий длинный сундук у противоположной стены, — было так же убрано и накрыто. Посередине дома располагался очаг, сверху прикрытый медным куполом, от которого отходила вытяжная труба, изгибаясь вбок. Оно и понятно: дым отводился в сторону, чтоб не повредить цветам на крыше.
За очагом вдоль стены шли узкий каменный стол и деревянные полки с посудой, лари с припасами, там же располагалась и низенькая дверь, ведущая в пристрой, с другой стороны стоял широкий обеденный стол, две лавки и табурет по бокам от него. Над столами по стропилам были развешаны пучки трав, кореньев, мешочки с чем-то, чистые куски сот. В доме и пахло в большей степени ими, медом, запахом прогоревшего угля.
Еще в доме было чисто и уютно, и Аэно невольно порадовался: значит, этна Каано пока справляется, особенно с чужой помощью. Она как раз, извинившись, отошла к спальному углу — там завозилась, подавая голос, дочь.
За стол сели не чинясь, все вместе, отдавая дань дому и его хозяйке. Кэльх явно старался вести себя как можно вежливей, оглядываясь с интересом, но ненавязчиво, как это порой умудрялись делать менее чуткие люди. Аэно твердо решил после рассказать ему побольше о местной жизни, в конце концов, сколько сам учителя расспрашивал? Пора бы и честь знать, дать помолчать и послушать, ведь вопросов небось…
Но Кэльх и сам сориентировался. Когда доели, он, извинившись за возможное незнание обычаев, спросил:
— Этна Каано, разрешите взглянуть? Я маг огня, а дети — очень яркое пламя.
Женщина кивнула:
— Я только покормлю дочь.
Занавесь, отгораживавшая спальный угол, упала, скрывая ее и ребенка. Кэльх снова удивленно взглянул на Аэно: неужели горцы кормят детей молоком так долго? Девочке было явно уже побольше года, Аэно сам говорил. Молодой нехин понял вопрос, кивнул, снова чуть повел плечом: и это расскажет и объяснит.
Когда хозяйка вернулась, снова сев за стол, Кэльх осторожно протянул руку к её животу. Чуть помедлил, давая время возразить, если вдруг что не так, и все-таки коснулся, бережно, едва-едва приложив ладонь, закрыл глаза, будто прислушиваясь.
— Мальчик… Когда придет время, одна лучше не оставайтесь, этна: беспокойный, яркий, перевернется еще.
Страница 36 из 113
