Делай, что должно

Но пока все в порядке, — сказал он наконец, отодвинувшись, и потянулся к кружке с травяным отваром, щедро подслащенным медом.

Аэно, старавшийся уловить всю картину в целом, внимательно следил за этной и Лэлэу, поэтому видел, как взгляд хозяйки дома метнулся к парню, как тот твердо, пусть и едва заметно, кивнул.

— Благодарю за совет, этин Кэльх, — женщина улыбнулась ему и вдруг опустилась перед сидящим Аэно на колени. И рядом с ней так же безмолвно опустился Лэлэу.

Чуть стукнуло — Кэльх отставил кружку и отодвинулся, чтобы не мешать, поняв, что сейчас должно произойти что-то важное. Нахмурился, когда этна Каано заговорила: он, к сожалению, не понимал ни слова в горском наречии.

Аэно, вспыхнув от смущения, все же уверенно кивнул, коротко спросил что-то, выслушал ответ, поднялся, прошел по дому, словно был в полном праве распоряжаться здесь, как в своем замке, открыл маленький сундучок у изголовья кровати и быстро отыскал там какой-то сверток. Развернул, и на свету тускло блеснули тяжелые старинные браслеты из литого серебра, потемневшие от времени, украшенные чернью. Вернулся к даже не шелохнувшимся за это время горцам, заговорил нараспев, голос чуть подрагивал и срывался, грозя «дать петуха».

Не дал — Кэльх не шевельнулся, но от него такой теплой волной пришло одобрение и понимание происходящего, что Аэно все-таки справился, сумев договорить до конца как полагается. Даже больше: на его голос и пламя в очаге откликнулось, сначала заволновавшись, а потом вспыхнув ровно и высоко. Прозрачное пламя вспыхнуло и в ладонях нехина, облизав и очистив браслеты не только от патины, но и от эманаций горя и смерти, с ними связанных. И, когда оно погасло, Аэно торжественно надел свадебное украшение на руку женщине и помог ей надеть браслет на руку Лэлэу, вернее, просто держал свою ладонь на ее кисти, пока она это делала.

— Айэ, аманэо нэи! Будьте счастливы, — он не стал и садиться снова, отстегнул от пояса внушительный кошель, оставив его на столе, жестом и взглядом приказал Кэльху попрощаться и выйти, и вышел сам, прикрыв дверь.

И уже на улице как-то судорожно, словно долго-долго сдерживал дыхание, вздохнул.

— Стихии, это…

— Просто обязанности нехо, — негромко, чтобы не услышали в доме, отозвался Кэльх, осторожно подталкивая его в спину. — Идем, Аэно, идем. На том краю луга выдохнешь.

Аэно согласно кивнул и поспешил через густое разнотравье по едва-едва заметной тропке.

«Выдыхал» Аэно до самого вечера. Только к закату он пришел в себя настолько, чтобы, постучавшись и получив разрешение, проскользнуть в комнату Кэльха.

Огневик сидел за столом, раскладывал какие-то крохотные таблички, которые, завидев ученика, небрежно сгреб в шкатулку.

— Пережил?

— Да. Это все-таки тяжело. Ну, ответственность — будто на ладонях не браслеты, а чужие судьбы держал.

— А разве нет? — Кэльх пересел на кровать, кивнул ученику садиться рядом. — Это и есть их судьбы, которые они доверили тебе.

— И как только не побоялись, такому шалопаю? — пробурчал тот, но по лицу было видно, что очень уж его грело это доверие.

— Ты единственный, кому и доверили бы, — возразил Кэльх. — Кому еще? Твоему брату? Он пока только учится понимать, чего стоит власть. Отцу? Он слишком далек и холоден. Ты огонь, Аэно, к тебе невольно тянутся, желая согреться. А ты греешь… Не переживай. Лучше принеси со стола гребень — опять все волосы спутал.

Аэно послушно подскочил, мысленно обругал себя: слишком поспешно, ну! Учителю ведь не составит труда догадаться, что ему безумно нравится расчесывать выгоревшую спутанную гриву, равно как и самому подставлять голову под ласковые руки, млея от прикосновений так, что аж заходится все внутри.

Сегодня Кэльх уже успел расчесаться сам, помощи ему не потребовалось, а вот Аэно опять теребил и теребил волосы, так что пряди у лица почти превратились в паклю, с ними пришлось изрядно повозиться. Кэльх сосредоточенно водил гребнем, стараясь не дергать, распутывал волоски, порой вздыхая: он-то понимал, что это просто следствие воспитания. Дали бы Аэно хоть что-то в руках вертеть, хоть гладкий камушек или кусочек кожи — вот как сейчас край покрывала мял — было бы совсем другое дело.

Подтолкнув ученика, чтобы сел прямее, Кэльх принялся за основную массу слегка отросших за лето волос, которые от пальцев все-таки спасла заколка. Ему совсем не нравился тот жест, которым Аэно себя успокаивал: успокоение через боль — это плохо, нездорово, и так быть не должно. А вот как от этого избавить подростка, следовало крепко поразмыслить. Можно было, конечно, поступить радикально и выбрить ему виски, так, чтобы теребить было нечего, а все волосы увязывались в хвост на макушке и не рассыпались. Аэно подобный изыск был бы к лицу, но… Вряд ли это поприветствовал бы нехо Аирэн.

Воздушники вообще славились излишней консервативностью, похуже неторопливых и основательных земляных.