Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18139
— Нэх Кэльх Солнечный Хранитель, — имя удлинилось еще на одно слово, и Кэльх весело сощурился. — Вот теперь я представился полностью.
— Вот теперь я с тебя не слезу, пока ты мне все-все не объяснишь, — пообещал Аэно, слегка краснея от собственных дерзких слов, и отправился за едой на кухню трактира. Кормить так кормить, ему ухаживать за Кэльхом было только в радость.
— То, что я делаю — мой долг, как сына этой земли, — возразил Аэно на его слова. — А вот вы, этин Йет, вовсе не обязаны были заботиться о нас столько времени, так что не спорьте, примите мою и отцовскую благодарность, выраженную хотя бы так, в звонком серебре.
— Ладно уж, как скажете, нехин… — сдался владелец трактира.
И сунул им на дорогу пару испеченных женой медовых пирожков, будто не до замка идти собирались, а прямиком в горы. Аэно солнечно улыбнулся и принял их: выпечка в таверне всегда была вкуснейшей, пожалуй, даже немного вкуснее, чем готовила этна Лаана. Они с Кэльхом этими пирожками по пути и полакомились, не удержавшись, больно запах был манящим.
— Нехин Аэно, — встретил их во дворе замка недовольный голос этина Намайо, — ваша мать просит вас зайти к ней.
— Иди, — Кэльх чуть устало кивнул ученику. — Я к себе, дойду, не беспокойся.
— Все равно буду, — бормотнул Аэно и умчался поскорее, пока учитель не увидел, как предательски вспыхивают его уши.
Правда, через два лестничных пролета он заставил себя идти степенно, успокаивая дыхание и сердце, приводя в порядок, насколько было возможно, волосы и одежду. Уж кому-кому, а матушке не стоило добавлять беспокойства.
Женские покои в замке располагались в Южной или Янтарной башне. Называлась она так не зря, стены там были обшиты драгоценным деревом под золотистым лаком, полы покрыты наборным паркетом, а мебель инкрустирована мозаиками из янтаря всех возможных для этого материала цветов. Красиво, солнечно. Зимой так особенно радует, когда не хватает тепла, но и сейчас глаз ласкает, перекликаясь с еще не опавшим золотом листьев и желтизной травы за окнами.
Мать ждала Аэно в своих покоях, сидела в кресле у окна, перебирая бахрому накинутой на плечи шали, самой простой, несложной вязки, но сделанной из мягкой дорогой шерсти. Разрешив сыну войти, она поднялась навстречу, улыбнулась, хотя глаза влажно поблескивали.
— Ты в порядке, Аэно? Твой отец рассказывал…
— Все хорошо, матушка, — юноша шагнул к ней, припал на одно колено, осторожно и очень бережно подхватив тонкие кисти и поднося их к губам. Не для того, чтобы поцеловать — только согреть выдохом вечно прохладную кожу. В его памяти жило воспоминание о том, что когда-то ее руки были теплыми, даже горячими. Очень давно, когда ему было чуть-чуть больше трех лет. А потом родилась сестра, и матушка заболела. Выздоровела, но с тех пор ее руки больше никогда не согревались, как прежде.
— Встань, полно… — она осторожно потянула сына вверх, а когда тот поднялся — все-таки не удержалась, обняла, тихо всхлипнув. — Я так рада, что этин Кэльх пришел вовремя…
— А уж я-то как рад, правда, мама. Не волнуйтесь, теперь все будет хорошо.
Он усадил ее обратно в кресло, сдернул с другого подушку и устроился у ее ног, словно верный паж.
— Я танцевал на празднике в огненном кругу. Это было просто безумное ощущение. Словно я — это Эфар, а Эфар — это я.
— Отец то же самое рассказывал о своих полетах, — нейха Леата все-таки улыбнулась, утерла сорвавшуюся на щеку слезу. — Что ветер — это он, что все небо, все земли внизу — все его.
— Я помню. Матушка, что вас так печалит? — Аэно обнял ее колени, глядя снизу вверх.
— Если бы я сама знала, Аэно, — она попыталась улыбнуться, но получилось плохо. — Плачу и плачу все время, даже если беды нет…
Он нее шло ровное тепло, почти как от отца, даже сильнее — Аэно и раньше чувствовал, что мать очень его любит, но сейчас получил зримое тому подтверждение. Только что-то царапало, цепляло. Что-то было не так, какой-то едва уловимый изъян. Он сам не мог сказать, что настораживало и заставляло вслушиваться еще внимательней. Спросить бы сейчас учителя, но тот, наверное, отдыхает.
— Может быть, где-то болит? Позвать этина Отайво?
Правда, старый лекарь, обитавший в городе, уже давненько отошел от дел, всех болящих принимал его ученик, но по старой памяти этин еще иногда наведывался в замок.
— Вот теперь я с тебя не слезу, пока ты мне все-все не объяснишь, — пообещал Аэно, слегка краснея от собственных дерзких слов, и отправился за едой на кухню трактира. Кормить так кормить, ему ухаживать за Кэльхом было только в радость.
Глава 10
В замок отправились далеко не сразу. Кэльх и в прошлый-то раз не отлежался толком, как дошел только, а теперь Аэно и вовсе согласился вернуться домой, лишь когда учитель оправился, перестав походить на собственный скелет. Восстанавливался огневик, конечно, быстро, не в пример обычному человеку, но все же у Йета они загостились. Правда тот не сказал по этому поводу ни слова, от денег пытался отмахнуться и бурчал что-то о слишком уж честных нехинах, которые и так много для людей делают.— То, что я делаю — мой долг, как сына этой земли, — возразил Аэно на его слова. — А вот вы, этин Йет, вовсе не обязаны были заботиться о нас столько времени, так что не спорьте, примите мою и отцовскую благодарность, выраженную хотя бы так, в звонком серебре.
— Ладно уж, как скажете, нехин… — сдался владелец трактира.
И сунул им на дорогу пару испеченных женой медовых пирожков, будто не до замка идти собирались, а прямиком в горы. Аэно солнечно улыбнулся и принял их: выпечка в таверне всегда была вкуснейшей, пожалуй, даже немного вкуснее, чем готовила этна Лаана. Они с Кэльхом этими пирожками по пути и полакомились, не удержавшись, больно запах был манящим.
— Нехин Аэно, — встретил их во дворе замка недовольный голос этина Намайо, — ваша мать просит вас зайти к ней.
— Иди, — Кэльх чуть устало кивнул ученику. — Я к себе, дойду, не беспокойся.
— Все равно буду, — бормотнул Аэно и умчался поскорее, пока учитель не увидел, как предательски вспыхивают его уши.
Правда, через два лестничных пролета он заставил себя идти степенно, успокаивая дыхание и сердце, приводя в порядок, насколько было возможно, волосы и одежду. Уж кому-кому, а матушке не стоило добавлять беспокойства.
Женские покои в замке располагались в Южной или Янтарной башне. Называлась она так не зря, стены там были обшиты драгоценным деревом под золотистым лаком, полы покрыты наборным паркетом, а мебель инкрустирована мозаиками из янтаря всех возможных для этого материала цветов. Красиво, солнечно. Зимой так особенно радует, когда не хватает тепла, но и сейчас глаз ласкает, перекликаясь с еще не опавшим золотом листьев и желтизной травы за окнами.
Мать ждала Аэно в своих покоях, сидела в кресле у окна, перебирая бахрому накинутой на плечи шали, самой простой, несложной вязки, но сделанной из мягкой дорогой шерсти. Разрешив сыну войти, она поднялась навстречу, улыбнулась, хотя глаза влажно поблескивали.
— Ты в порядке, Аэно? Твой отец рассказывал…
— Все хорошо, матушка, — юноша шагнул к ней, припал на одно колено, осторожно и очень бережно подхватив тонкие кисти и поднося их к губам. Не для того, чтобы поцеловать — только согреть выдохом вечно прохладную кожу. В его памяти жило воспоминание о том, что когда-то ее руки были теплыми, даже горячими. Очень давно, когда ему было чуть-чуть больше трех лет. А потом родилась сестра, и матушка заболела. Выздоровела, но с тех пор ее руки больше никогда не согревались, как прежде.
— Встань, полно… — она осторожно потянула сына вверх, а когда тот поднялся — все-таки не удержалась, обняла, тихо всхлипнув. — Я так рада, что этин Кэльх пришел вовремя…
— А уж я-то как рад, правда, мама. Не волнуйтесь, теперь все будет хорошо.
Он усадил ее обратно в кресло, сдернул с другого подушку и устроился у ее ног, словно верный паж.
— Я танцевал на празднике в огненном кругу. Это было просто безумное ощущение. Словно я — это Эфар, а Эфар — это я.
— Отец то же самое рассказывал о своих полетах, — нейха Леата все-таки улыбнулась, утерла сорвавшуюся на щеку слезу. — Что ветер — это он, что все небо, все земли внизу — все его.
— Я помню. Матушка, что вас так печалит? — Аэно обнял ее колени, глядя снизу вверх.
— Если бы я сама знала, Аэно, — она попыталась улыбнуться, но получилось плохо. — Плачу и плачу все время, даже если беды нет…
Он нее шло ровное тепло, почти как от отца, даже сильнее — Аэно и раньше чувствовал, что мать очень его любит, но сейчас получил зримое тому подтверждение. Только что-то царапало, цепляло. Что-то было не так, какой-то едва уловимый изъян. Он сам не мог сказать, что настораживало и заставляло вслушиваться еще внимательней. Спросить бы сейчас учителя, но тот, наверное, отдыхает.
— Может быть, где-то болит? Позвать этина Отайво?
Правда, старый лекарь, обитавший в городе, уже давненько отошел от дел, всех болящих принимал его ученик, но по старой памяти этин еще иногда наведывался в замок.
Страница 42 из 113
