Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18156
Аэно, постарайся хотя бы сам не тянуть, хорошо? Я идиот, что первым делом не научил тебя закрываться — не подумал…
— Ты думаешь, мне захочется? — Аэно даже слегка обиделся. Да и за ту оплеуху тоже, несмотря на то, что не показал, как это было обидно. — Да меня в дрожь бросает, стоит только подумать… Они же все, все придут, Кэльх! Вся ата-ана Таали, их родичи, все, кого когда-то лечила этна Аянхо. Они все будут желать ее убийце смерти. А остальные — смерти Нурсе, да чтоб помучилась подольше.
— Это будет неосознанно. Аэно, огневики никогда не ходят на такое, если не знают, что умеют закрываться полностью. Просто… Просто постарайся думать о чем-то другом. О светлом. И не ешь сейчас, только воды немного. Понял?
— Хорошо, я постараюсь. Но я должен, это тоже одна из обязанностей нехо, и мне придется туда идти и смотреть.
— Знаю. Я тоже пойду, — обожгло, почти опалило, до дрожи от чужой тревоги и сочувствия.
Резко кивнув, Кэльх вышел, оставив Аэно собираться.
От ворот замка было видно огромную толпу народа, собравшуюся у Ступени. Аэно чуть привстал на стременах, глядя, как от города спешат группки людей, торопящихся к месту казни. Стража вывела приговоренных: босых, в длиннополых серых рубахах, со скованными руками. Никто не озаботился накинуть на них хотя бы плащи, все равно их потом пришлось бы сжечь — так стоило ли портить добротные вещи, тем более, до места казни не так уж и далеко. Преступников ожидала телега, и, едва их затолкали на нее, отряд нехина двинулся вниз.
Аэно невольно обернулся: сзади ехал Кэльх, но его сейчас интересовал не учитель. Царапнуло что-то… Приговоренный воздушник улыбался. Трясся от холода и боли, и улыбался. А Нурса будто перегорела — Аэно не знал, как это, не читал даже, но почему-то решил, что именно так. Она сломалась, сидела, безучастно глядя куда-то перед собой, и даже не замечала ледяного ветра. Аэно знал: она будет кричать, пока палач будет делать свое дело. И он не хотел этого ни видеть, ни слышать. Уже сейчас он чувствовал, видел целое озеро темного пламени там, где собирались люди. Уже сейчас он чувствовал, как его сила откликается, как исходит искрами его собственный огонь. Он сжал до боли в челюстях зубы, потом заставил себя вспоминать Кэльха на Пальце Великана. Прикрыл глаза, пытаясь до мельчайших подробностей вспомнить картинку, вплоть до брошенной ветром в лицо учителю пряди волос, зацепившейся за шершавинки на губах.
Таких светлых, пропитанных ветром и огнем воспоминаний было, оказывается, не так много. Но были, и он тянул их, растягивал как мог, чтобы хватило на всю казнь. Чтобы не захлестнуло с головой, не смыло ревущим, рвущимся к небу темным пламенем, от одного ощущения которого начинало подташнивать. Беспокойство учителя, его огонь, его свет. Аэно думал об этом, как мог, стараясь одновременно не отворачиваться и не закрывать глаза. Трусость — недостойна нехина. Преступникам — казнь, по закону, по всей тяжести содеянного. Он почти справился, ничего не запомнив. Перед глазами был Кэльх, и только один раз его образ разорвал торжествующий, полный облегчения вопль умирающего воздушника.
Когда все закончилось, Аэно сумел обернуться к людям, сказать несколько слов. Как, каких — сам не знал. Что-то ободряющее, что-то, заставившее темное пламя чуть стихнуть, загореться светлее и ровнее. Как-то сумел забраться в седло, надо было ехать в замок, тут недалеко. Только сглатывал все время, борясь с тошнотой, предоставив лошади самой идти знакомой дорогой, отсчитывая про себя удары копыт: скорей бы доехать, там можно будет что-то сделать. Что-нибудь, от чего станет легче.
Почему поводья дернули на полдороге, Аэно сначала не понял, так погрузился во внутреннюю борьбу. Голос учителя, приказывающий отойти подальше, разобрал, даже с лошади слез почти сам, когда Кэльх потянул за руку. Зато потом скрутило окончательно, а он упал коленями на снег, уже не в силах сдержать подкатывающий к горлу желудок. Хорошо, что послушался, не ел ничего. Горячие руки поддерживали, отводили от лица растрепавшиеся волосы — капюшон он забыл накинуть. Потом встряхнули, Аэно расслышал:
— Зажги искру. Слышишь? Искру зажги, ну!
Собраться с силами, чтобы выполнить требование, казалось так же тяжело, как подняться без обережи на Венец Янтора. Аэно трясло, внутренности, казалось, превратились в противный, стылый, мерзкий кисель, в котором как-то нужно было отыскать огонь. Не легче, чем в болоте. Он пытался только потому, что это был приказ учителя, и его нужно было выполнить во что бы то ни стало. И когда с ладони тяжело, словно капля расплавленного металла, соскользнула искра, он почти задыхался.
Искра… Она была неправильная. Не легкая, яркая, парящая в воздухе, как раньше, нет. Темная, багровая, жадно пульсирующая, она повисла на кончиках пальцев, вытягивая последнее тепло. А потом сзади обняли, прижали, и Аэно закричал, запрокидывая голову на плечо учителю: в тело хлынул чужой огонь.
— Ты думаешь, мне захочется? — Аэно даже слегка обиделся. Да и за ту оплеуху тоже, несмотря на то, что не показал, как это было обидно. — Да меня в дрожь бросает, стоит только подумать… Они же все, все придут, Кэльх! Вся ата-ана Таали, их родичи, все, кого когда-то лечила этна Аянхо. Они все будут желать ее убийце смерти. А остальные — смерти Нурсе, да чтоб помучилась подольше.
— Это будет неосознанно. Аэно, огневики никогда не ходят на такое, если не знают, что умеют закрываться полностью. Просто… Просто постарайся думать о чем-то другом. О светлом. И не ешь сейчас, только воды немного. Понял?
— Хорошо, я постараюсь. Но я должен, это тоже одна из обязанностей нехо, и мне придется туда идти и смотреть.
— Знаю. Я тоже пойду, — обожгло, почти опалило, до дрожи от чужой тревоги и сочувствия.
Резко кивнув, Кэльх вышел, оставив Аэно собираться.
От ворот замка было видно огромную толпу народа, собравшуюся у Ступени. Аэно чуть привстал на стременах, глядя, как от города спешат группки людей, торопящихся к месту казни. Стража вывела приговоренных: босых, в длиннополых серых рубахах, со скованными руками. Никто не озаботился накинуть на них хотя бы плащи, все равно их потом пришлось бы сжечь — так стоило ли портить добротные вещи, тем более, до места казни не так уж и далеко. Преступников ожидала телега, и, едва их затолкали на нее, отряд нехина двинулся вниз.
Аэно невольно обернулся: сзади ехал Кэльх, но его сейчас интересовал не учитель. Царапнуло что-то… Приговоренный воздушник улыбался. Трясся от холода и боли, и улыбался. А Нурса будто перегорела — Аэно не знал, как это, не читал даже, но почему-то решил, что именно так. Она сломалась, сидела, безучастно глядя куда-то перед собой, и даже не замечала ледяного ветра. Аэно знал: она будет кричать, пока палач будет делать свое дело. И он не хотел этого ни видеть, ни слышать. Уже сейчас он чувствовал, видел целое озеро темного пламени там, где собирались люди. Уже сейчас он чувствовал, как его сила откликается, как исходит искрами его собственный огонь. Он сжал до боли в челюстях зубы, потом заставил себя вспоминать Кэльха на Пальце Великана. Прикрыл глаза, пытаясь до мельчайших подробностей вспомнить картинку, вплоть до брошенной ветром в лицо учителю пряди волос, зацепившейся за шершавинки на губах.
Таких светлых, пропитанных ветром и огнем воспоминаний было, оказывается, не так много. Но были, и он тянул их, растягивал как мог, чтобы хватило на всю казнь. Чтобы не захлестнуло с головой, не смыло ревущим, рвущимся к небу темным пламенем, от одного ощущения которого начинало подташнивать. Беспокойство учителя, его огонь, его свет. Аэно думал об этом, как мог, стараясь одновременно не отворачиваться и не закрывать глаза. Трусость — недостойна нехина. Преступникам — казнь, по закону, по всей тяжести содеянного. Он почти справился, ничего не запомнив. Перед глазами был Кэльх, и только один раз его образ разорвал торжествующий, полный облегчения вопль умирающего воздушника.
Когда все закончилось, Аэно сумел обернуться к людям, сказать несколько слов. Как, каких — сам не знал. Что-то ободряющее, что-то, заставившее темное пламя чуть стихнуть, загореться светлее и ровнее. Как-то сумел забраться в седло, надо было ехать в замок, тут недалеко. Только сглатывал все время, борясь с тошнотой, предоставив лошади самой идти знакомой дорогой, отсчитывая про себя удары копыт: скорей бы доехать, там можно будет что-то сделать. Что-нибудь, от чего станет легче.
Почему поводья дернули на полдороге, Аэно сначала не понял, так погрузился во внутреннюю борьбу. Голос учителя, приказывающий отойти подальше, разобрал, даже с лошади слез почти сам, когда Кэльх потянул за руку. Зато потом скрутило окончательно, а он упал коленями на снег, уже не в силах сдержать подкатывающий к горлу желудок. Хорошо, что послушался, не ел ничего. Горячие руки поддерживали, отводили от лица растрепавшиеся волосы — капюшон он забыл накинуть. Потом встряхнули, Аэно расслышал:
— Зажги искру. Слышишь? Искру зажги, ну!
Собраться с силами, чтобы выполнить требование, казалось так же тяжело, как подняться без обережи на Венец Янтора. Аэно трясло, внутренности, казалось, превратились в противный, стылый, мерзкий кисель, в котором как-то нужно было отыскать огонь. Не легче, чем в болоте. Он пытался только потому, что это был приказ учителя, и его нужно было выполнить во что бы то ни стало. И когда с ладони тяжело, словно капля расплавленного металла, соскользнула искра, он почти задыхался.
Искра… Она была неправильная. Не легкая, яркая, парящая в воздухе, как раньше, нет. Темная, багровая, жадно пульсирующая, она повисла на кончиках пальцев, вытягивая последнее тепло. А потом сзади обняли, прижали, и Аэно закричал, запрокидывая голову на плечо учителю: в тело хлынул чужой огонь.
Страница 59 из 113
