Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18157
Нестерпимо горячий, в первые мгновения он будто выжег все внутри, оставил только пепел, сухой и легкий. А потом под этим пеплом отыскалась искорка. Правильная искра, та, что свернулась где-то в груди махоньким, с ноготь, рысенком, и сейчас неуверенно разгоралась снова. А на пальцах пылал омерзительный даже на вид багровый шар. Огонь Кэльха прошелся по телу еще раз, не снаружи, изнутри, выметая весь пепел туда, вовне, вместе с последними сполохами багрового огня. Он жег руки, и Аэно брезгливо отбросил оскверненное пламя; оно улетело в сторону и, шипя, издохло в ближайшем сугробе. Почему-то знал: весной там не будет травы. Только черная мерзкая проплешина.
На лошадь его подсаживали, да не на свою, а к Кэльху. Сил было только прислониться к нему, снова роняя голову, слушая, как учитель объясняет встревоженным стражникам, что нехин отравился темным огнем. Он говорил что-то еще, наверное, пояснял подробнее, лошади тронулись, спеша домой, к теплым конюшням, но Аэно почти не воспринимал происходящее. Грелся огнем Кэльха, бережно отогревал снова свернувшегося клубочком рысенка, которому было неуютно и страшно.
Как ему самому.
Представить, что огонь бы не разгорелся, не отозвался, потух, оставив холод и страх…
— Тише, тише… — голос Кэльха прогнал черные мысли, его тепло тоненько струйкой вливалось внутрь, заполняя пустоту.
Когда стало полегче, Аэно зашевелился, поняв, что лежит на боку, сжавшись, подтянув колени к груди, а со спины его обнимает Кэльх, закутав в свой плащ. Огненные перья на плаще подрагивали в такт дыханию, грели, к ним хотелось прижаться щекой, почувствовать мягкость — на сей раз это были не маховые, а чистый пух. Грел Кэльх, грел плащ, грело со всех сторон: они лежали в Учебной башне, прямо на полу, на камнях, щедро делящихся когда-то вложенной в них силой. Рядом горел очаг, тоже отдавая свое тепло.
— Знаешь, Вода и Воздух недаром вместе, — голос Кэльха был усталый, горький. — Он даже выгорают похоже. Потерявший ветер будет бродить, искать его, высовываться из окон, рваться на крышу — пока однажды не отправится в свой последний полет. Оставшийся без воды будет мучиться жаждой, стремиться окунуться, коснуться, остаться в воде, он не будет обращать внимания, даже когда кожа пойдет лохмотьями. Расстаться с водой для него смерти подобно, и однажды он утонет в умывальном тазу.
Тихо, уютно потрескивал очаг. Аэно ждал, понимая, что учитель сказал не все.
— Огонь и Земля так же схожи. Мы теряем не просто стихию — мы теряем себя. Перестав ощущать землю под ногами, нэх будет останавливаться, прислушиваться… Все чаще и чаще, все дольше и дольше, пока однажды не сделается и вовсе недвижимым, не уйдет в себя, окончательно простившись с этим миром. Огонь…
Кэльх замолчал. Прижал плотнее, так что Аэно с трудом вдохнул. Еще и потому с трудом, что учитель уткнулся ему в волосы, почти шепча на ухо:
— Огонь выгорает. Не остается ничего. Мы можем ходить, есть, пить, даже говорить что-то. Но у нас будут пустые глаза. Пустая оболочка, которая движется лишь силой привычки. Со временем она замрет, треснет и рассыплется, как пустая скорлупа… Но нэх не будет уже давно. Мы умираем, когда гаснет наш огонь.
Аэно заерзал, дождался, пока объятия Кэльха слегка ослабеют, и перевернулся, уткнулся лицом в его грудь, обнимая теперь уже сам.
— Я понял, — голос был сиплый, словно он долго-долго рыдал, пока не уснул. — Тогда, осенью… Это страшно. Я очень испугался, что твоя искра потухнет.
Никакая сила, никакие приличия и воспитание не могли сейчас заставить разжать руки и отодвинуться. И никакое осознание долга не помогало спастись от другого осознания: когда ему исполнится восемнадцать, он потеряет что-то более важное, чем свобода, чем возможность оставаться в Эфаре, жить на родной земле и видеть родных. Он потеряет человека, чье тепло стало его неотъемлемой частью. Тем больнее было понимать, что не имеет права признаваться, просить и требовать взаимности. Что остается только впитывать в себя, запоминать вот такие моменты, складывать их в шкатулку своей памяти, чтобы однажды они послужили щитом, как там, на Ступени Мааха.
Жизнь нехо долгая, и всякое может случиться. Аэно только одно понимал с непреложностью истины: он будет жить и служить Стихии ровно столько, сколько будет жить тот, кого он любит.
— Если мой Огонь погаснет, я лучше сразу прикажу сложить себе последний костер, — пробормотал он, с трудом удержавшись от продолжения.
— Ты даже этого не сможешь сделать… — Кэльх то ли не понял второго смысла фразы, то ли не захотел понимать. Зато понял другое. — Прости за тот удар. Я тоже испугался, когда увидел, что убийцу терзает темным огнем.
— Ты был в своём праве. Но вообще-то я лучше усваиваю то, что доносится до меня словами, — Аэно не мог не съязвить, отходя от переживаний.
— Слов я тебе много говорил, но некоторые лучше запомнить так.
На лошадь его подсаживали, да не на свою, а к Кэльху. Сил было только прислониться к нему, снова роняя голову, слушая, как учитель объясняет встревоженным стражникам, что нехин отравился темным огнем. Он говорил что-то еще, наверное, пояснял подробнее, лошади тронулись, спеша домой, к теплым конюшням, но Аэно почти не воспринимал происходящее. Грелся огнем Кэльха, бережно отогревал снова свернувшегося клубочком рысенка, которому было неуютно и страшно.
Как ему самому.
Представить, что огонь бы не разгорелся, не отозвался, потух, оставив холод и страх…
— Тише, тише… — голос Кэльха прогнал черные мысли, его тепло тоненько струйкой вливалось внутрь, заполняя пустоту.
Когда стало полегче, Аэно зашевелился, поняв, что лежит на боку, сжавшись, подтянув колени к груди, а со спины его обнимает Кэльх, закутав в свой плащ. Огненные перья на плаще подрагивали в такт дыханию, грели, к ним хотелось прижаться щекой, почувствовать мягкость — на сей раз это были не маховые, а чистый пух. Грел Кэльх, грел плащ, грело со всех сторон: они лежали в Учебной башне, прямо на полу, на камнях, щедро делящихся когда-то вложенной в них силой. Рядом горел очаг, тоже отдавая свое тепло.
— Знаешь, Вода и Воздух недаром вместе, — голос Кэльха был усталый, горький. — Он даже выгорают похоже. Потерявший ветер будет бродить, искать его, высовываться из окон, рваться на крышу — пока однажды не отправится в свой последний полет. Оставшийся без воды будет мучиться жаждой, стремиться окунуться, коснуться, остаться в воде, он не будет обращать внимания, даже когда кожа пойдет лохмотьями. Расстаться с водой для него смерти подобно, и однажды он утонет в умывальном тазу.
Тихо, уютно потрескивал очаг. Аэно ждал, понимая, что учитель сказал не все.
— Огонь и Земля так же схожи. Мы теряем не просто стихию — мы теряем себя. Перестав ощущать землю под ногами, нэх будет останавливаться, прислушиваться… Все чаще и чаще, все дольше и дольше, пока однажды не сделается и вовсе недвижимым, не уйдет в себя, окончательно простившись с этим миром. Огонь…
Кэльх замолчал. Прижал плотнее, так что Аэно с трудом вдохнул. Еще и потому с трудом, что учитель уткнулся ему в волосы, почти шепча на ухо:
— Огонь выгорает. Не остается ничего. Мы можем ходить, есть, пить, даже говорить что-то. Но у нас будут пустые глаза. Пустая оболочка, которая движется лишь силой привычки. Со временем она замрет, треснет и рассыплется, как пустая скорлупа… Но нэх не будет уже давно. Мы умираем, когда гаснет наш огонь.
Аэно заерзал, дождался, пока объятия Кэльха слегка ослабеют, и перевернулся, уткнулся лицом в его грудь, обнимая теперь уже сам.
— Я понял, — голос был сиплый, словно он долго-долго рыдал, пока не уснул. — Тогда, осенью… Это страшно. Я очень испугался, что твоя искра потухнет.
Никакая сила, никакие приличия и воспитание не могли сейчас заставить разжать руки и отодвинуться. И никакое осознание долга не помогало спастись от другого осознания: когда ему исполнится восемнадцать, он потеряет что-то более важное, чем свобода, чем возможность оставаться в Эфаре, жить на родной земле и видеть родных. Он потеряет человека, чье тепло стало его неотъемлемой частью. Тем больнее было понимать, что не имеет права признаваться, просить и требовать взаимности. Что остается только впитывать в себя, запоминать вот такие моменты, складывать их в шкатулку своей памяти, чтобы однажды они послужили щитом, как там, на Ступени Мааха.
Жизнь нехо долгая, и всякое может случиться. Аэно только одно понимал с непреложностью истины: он будет жить и служить Стихии ровно столько, сколько будет жить тот, кого он любит.
— Если мой Огонь погаснет, я лучше сразу прикажу сложить себе последний костер, — пробормотал он, с трудом удержавшись от продолжения.
— Ты даже этого не сможешь сделать… — Кэльх то ли не понял второго смысла фразы, то ли не захотел понимать. Зато понял другое. — Прости за тот удар. Я тоже испугался, когда увидел, что убийцу терзает темным огнем.
— Ты был в своём праве. Но вообще-то я лучше усваиваю то, что доносится до меня словами, — Аэно не мог не съязвить, отходя от переживаний.
— Слов я тебе много говорил, но некоторые лучше запомнить так.
Страница 60 из 113
