Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
Добавить в моё избранное
418 мин, 39 сек 18164
Чтобы выметнулись из-за частых узорных прутьев освобожденные их слитной волей языки огня, окружая, согревая, даруя уверенность и силу.
Здесь всюду, в любом доме, огонь был окружен металлом и камнем, загнан в тесные рамки. Словно в темнице, в тюрьме! А уж как его взбесил увиденный в последнем посещенном ими поместье парадный камин, где решетка изображала то ли волны, то ли завитки ветра, а с внутренней стороны была усеяна длинными острыми шипами — этого он словами передать не мог.
— Самый темный, самый страшный, — улыбнулся тем вечером Кэльх, тоже заметивший эту деталь. — Аэно, ты никогда не задумывался, почему именно мы темные, а они — светлые?
Нехин фыркнул:
— Не особенно. Хотя я еще могу понять воздушников, вроде как они все такие светлые и возвышенные. А на поверку… — он вспомнил допросы казненного убийцы, с трудом сглотнул вязкую горечь, внезапно наполнившую рот. — На поверку нет никакой легкости и света. А ты?
— Задумывался, и не раз… Все просто, Аэно: нас больше. Замечал, что ваши карты очень интересно устроены: обрываются, показывая лишь тоненькую полосочку Темных земель? Нам принадлежат огромные территории, тогда как светлым — несколько горных цепей и побережья. Но и этого мало. Огонь — он горит, он рвется вперед, он не может стоять на месте. Мы выиграли на самом деле эту войну. Просто об этом… гм… не принято говорить. Мирный договор, да.
Аэно подался вперед, нырнул под руку, прижимаясь лбом к плечу по уже установившейся и почти укоренившейся за неполный год привычке.
— А ты представляешь, что будет… что было бы с этими Светлыми землями, если бы они сами не призывали Огонь и Землю? Промерзшие, бесплодные пустоши, голод, выкашивающий целые ата-ана… Я представил Эфар…
— Именно поэтому Светлые земли стоят, как стояли. Почему-то все боялись, что Огонь обезумеет, пройдет по ним, выжигая дотла, — Кэльх хмыкнул, так же неосознанно-привычно поглаживая Аэно по спине. — Никому это не нужно. Вообще никому. Равновесие, единство — вот естественное состояние Стихий. Надеюсь, люди хотя бы через несколько поколений поймут это… Ладно, идем спать. Завтра очередной визит, зато потом, наконец, Совет и домой.
— Еще немножко, пожалуйста, — протянул Аэно. — Расскажи что-нибудь? Как… Как тебе дали твое прозвище?
— Ну… Куда более глупо, чем тебе. Точнее, по чужой дури, ну и моей немножко. У меня две старшие сестры — сущие мальчишки, обе нэх. Как-то зимой мы трое и еще несколько детей решили удрать в лес на целый день. Удрать-то удрали, погуляли хорошо, только умудрились заблудиться. У нас леса — не то что у вас, там и армия потеряться может, не найдешь.
— Правда? — Аэно широко раскрыл глаза. — А ты говорил — равнина, ровная как стол. А как можно потеряться в лесу, деревья-то низкие.
В глазах Кэльха плескалось веселье, но огневик все-таки пересилил себя, не расхохотался наивному вопросу.
— Смотри, — он потянул одеяло на кровати, на краю которой они сидели, заставил его лечь неровными складками. — Это ведь не горы, так? Почти плоско, но тут выше, там ниже… А теперь представь, что все это поросло деревьями. Большими, нет, огромными — самые низкие выше тебя, самые высокие — голову запрокинешь, и все равно верхушки не увидишь. И стоят рядышком, а между ними еще кустами заросло.
Аэно недоверчиво щурился, но прерывать не спешил. Сам все увидит. Внутри плеснуло горечью: да, увидит. Да, сам. Один. Без Кэльха. И это, даже если будет волшебно, как сказка, все равно будет совсем не так, как если бы показал учитель. Так, как показывал ему горы сам Аэно: взяв за руку, остановив на краю пропасти, дав ощутить ладони ветра, росу, запах горных трав.
— Заблудились мы хорошо, — выдернул его из грустных мыслей голос учителя. — Ночь, зима… От ветра лес защищает, но не от холода. И звери у нас водятся… Хотели залезть на деревья, так один мальчишка навернулся, ногу сломал. А сестры — что им было, только-только силу приняли. Все на магию рассчитывали, дурехи. Смогли развести огонь, да поддержать его сил не хватило. Я сидел всю ночь и не давал костру угаснуть, по нему нас и нашли.
Аэно хмыкнул:
— Они что, не знали, что дерево отлично горит? Да если даже в нашем лесу остаться зимой ночевать, всегда можно найти сухие ветки или мох.
— Две дурехи, которым магия голову вскружила, — голос Кэльха потеплел, будто не о старших сестрах говорил, а о младших. — Они попросту не знали, где что искать, наломали не тех веток — как я на них ругался… Мне за это прозвище и дали, Аэно. Не за то, что спас — за то, что знал. Знал и смог.
— А сколько лет тебе было? Если они — старшие, и при том только приняли силу… — Аэно поднял голову и пытливо посмотрел на мужчину. — Ты получил прозвище до совершеннолетия?
— Десять, — Кэльх лукаво сощурился, глядя на него сверху вниз. — У нас и так бывает.
— С ума сойти!
Здесь всюду, в любом доме, огонь был окружен металлом и камнем, загнан в тесные рамки. Словно в темнице, в тюрьме! А уж как его взбесил увиденный в последнем посещенном ими поместье парадный камин, где решетка изображала то ли волны, то ли завитки ветра, а с внутренней стороны была усеяна длинными острыми шипами — этого он словами передать не мог.
— Самый темный, самый страшный, — улыбнулся тем вечером Кэльх, тоже заметивший эту деталь. — Аэно, ты никогда не задумывался, почему именно мы темные, а они — светлые?
Нехин фыркнул:
— Не особенно. Хотя я еще могу понять воздушников, вроде как они все такие светлые и возвышенные. А на поверку… — он вспомнил допросы казненного убийцы, с трудом сглотнул вязкую горечь, внезапно наполнившую рот. — На поверку нет никакой легкости и света. А ты?
— Задумывался, и не раз… Все просто, Аэно: нас больше. Замечал, что ваши карты очень интересно устроены: обрываются, показывая лишь тоненькую полосочку Темных земель? Нам принадлежат огромные территории, тогда как светлым — несколько горных цепей и побережья. Но и этого мало. Огонь — он горит, он рвется вперед, он не может стоять на месте. Мы выиграли на самом деле эту войну. Просто об этом… гм… не принято говорить. Мирный договор, да.
Аэно подался вперед, нырнул под руку, прижимаясь лбом к плечу по уже установившейся и почти укоренившейся за неполный год привычке.
— А ты представляешь, что будет… что было бы с этими Светлыми землями, если бы они сами не призывали Огонь и Землю? Промерзшие, бесплодные пустоши, голод, выкашивающий целые ата-ана… Я представил Эфар…
— Именно поэтому Светлые земли стоят, как стояли. Почему-то все боялись, что Огонь обезумеет, пройдет по ним, выжигая дотла, — Кэльх хмыкнул, так же неосознанно-привычно поглаживая Аэно по спине. — Никому это не нужно. Вообще никому. Равновесие, единство — вот естественное состояние Стихий. Надеюсь, люди хотя бы через несколько поколений поймут это… Ладно, идем спать. Завтра очередной визит, зато потом, наконец, Совет и домой.
— Еще немножко, пожалуйста, — протянул Аэно. — Расскажи что-нибудь? Как… Как тебе дали твое прозвище?
— Ну… Куда более глупо, чем тебе. Точнее, по чужой дури, ну и моей немножко. У меня две старшие сестры — сущие мальчишки, обе нэх. Как-то зимой мы трое и еще несколько детей решили удрать в лес на целый день. Удрать-то удрали, погуляли хорошо, только умудрились заблудиться. У нас леса — не то что у вас, там и армия потеряться может, не найдешь.
— Правда? — Аэно широко раскрыл глаза. — А ты говорил — равнина, ровная как стол. А как можно потеряться в лесу, деревья-то низкие.
В глазах Кэльха плескалось веселье, но огневик все-таки пересилил себя, не расхохотался наивному вопросу.
— Смотри, — он потянул одеяло на кровати, на краю которой они сидели, заставил его лечь неровными складками. — Это ведь не горы, так? Почти плоско, но тут выше, там ниже… А теперь представь, что все это поросло деревьями. Большими, нет, огромными — самые низкие выше тебя, самые высокие — голову запрокинешь, и все равно верхушки не увидишь. И стоят рядышком, а между ними еще кустами заросло.
Аэно недоверчиво щурился, но прерывать не спешил. Сам все увидит. Внутри плеснуло горечью: да, увидит. Да, сам. Один. Без Кэльха. И это, даже если будет волшебно, как сказка, все равно будет совсем не так, как если бы показал учитель. Так, как показывал ему горы сам Аэно: взяв за руку, остановив на краю пропасти, дав ощутить ладони ветра, росу, запах горных трав.
— Заблудились мы хорошо, — выдернул его из грустных мыслей голос учителя. — Ночь, зима… От ветра лес защищает, но не от холода. И звери у нас водятся… Хотели залезть на деревья, так один мальчишка навернулся, ногу сломал. А сестры — что им было, только-только силу приняли. Все на магию рассчитывали, дурехи. Смогли развести огонь, да поддержать его сил не хватило. Я сидел всю ночь и не давал костру угаснуть, по нему нас и нашли.
Аэно хмыкнул:
— Они что, не знали, что дерево отлично горит? Да если даже в нашем лесу остаться зимой ночевать, всегда можно найти сухие ветки или мох.
— Две дурехи, которым магия голову вскружила, — голос Кэльха потеплел, будто не о старших сестрах говорил, а о младших. — Они попросту не знали, где что искать, наломали не тех веток — как я на них ругался… Мне за это прозвище и дали, Аэно. Не за то, что спас — за то, что знал. Знал и смог.
— А сколько лет тебе было? Если они — старшие, и при том только приняли силу… — Аэно поднял голову и пытливо посмотрел на мужчину. — Ты получил прозвище до совершеннолетия?
— Десять, — Кэльх лукаво сощурился, глядя на него сверху вниз. — У нас и так бывает.
— С ума сойти!
Страница 65 из 113
