Фандом: One Piece. Отравленный воздух Панк Хазарда сжимает горло холодными пальцами и оседает горечью во рту. Отравленная земля высасывает силы быстрее, чем кандалы из кайросеки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 17 сек 571
И она спокойна.
Только один раз Моне всё-таки смутно сомневается в том, что всё идёт как надо — уже после того, как её вынули из физраствора: Цезарь сначала не сводит взгляда со сбившихся показаний датчиков, потом, сорвав с её шеи шлею-ремень, лихорадочно ищет пульс, вводит ей изокаин в вену — Моне чувствует, как дрожат его руки, а потом исчезает и появляется уже с мальчишкой, чуть ли не впихивая его за шиворот. Смуглый взрослый мальчик с непонятным взглядом и обожжёнными спиртом руками — видно, и правда доктор — появился на Панк Хазарде с полгода назад, ассистировал при операции. И до Моне, как сквозь наваленную на голову подушку, доносится не крик — срывающийся вопль: «Сволочь, благодари небо, что я сын аптекарши! Что я, блять, сделал не так?! Мы всё обговаривали! У нас были пробы! Почему, чёрт побери, наука не может переплюнуть силы дьявольского фрукта? Ло! Ты херов хирург, ты умеешь! Объясни хоть сейчас!»
Но ведь теперь всё хорошо, верно?
Моне благодарна смуглому мальчику — хотя какой он мальчик, если он моложе лишь на несколько лет? — наверное, только на одну треть; на другую треть она благодарна Цезарю Крауну — он, привычный к ходьбе по трупам, ломающий всё лишь ради чего-то нового, экспериментатор чёртов, иной раз ночами не отлучался от Моне, пока она медленно и тяжело отходила от растворённых в крови наркотических препаратов, пока лежала под капельницей, пока без жалоб переносила лихорадку и жар.
Потому что когда Моне пришла в себя и, мутно жмурясь и вяло пытаясь дышать, открыла глаза — плечи и бёдра намертво зафиксированы, перед глазами всё плывёт, так хочется заснуть снова, — Цезарь сидел рядом, навалившись холодными локтями и плечом на кушетку, и дремал; Моне даже не злится на мимолётный липкий взгляд, которым тот с неприкрытым интересом и самым серьёзным видом изучал её, пока она раздевалась и зябко поводила голыми плечами, — а потом просто натянул перчатки и деловито ткнул в сторону разложенного под жутковатыми устройствами лабораторного стола.
«Ты, конечно, сама согласилась, но всё равно, — Цезарь нервно отводит взгляд, трёт переносицу, хрустко разминает гибкие пальцы и медлит — тянется пустить по трубкам анестетик и всё не решается. — Я могу взять кого-то другого… Правда могу!»
А на последнюю треть Моне запоздало клянёт и терзает саму себя.
Никакие крылья не заменят птице обычных человеческих рук — даже если на роду написано летать высоко, кружась в рассыпающемся зимнем вихре.
Даже самые лучшие.
— Сколько тебе лет? — мимоходом спрашивает Моне безразличным тоном, складывая уставшие после полёта крылья — летать ещё тяжело, суставы ломит и почти выворачивает, а шрамы, наверное, никогда не сгладятся; что ж, справедливая плата за мечты, — и с любопытством нависает над столом. Наверное, никогда не будет понятно, что полезного можно извлечь из этих бесконечных записей и длинных цепочек на полях старых тетрадей — свежие, ещё не просохшие чернила перекрывают почти выбелившиеся старые записи, где-то противореча, а где-то — с зеркальной точностью повторяясь. И написано всё на незнакомом языке: ничего в этих знаках похожего ни с общим, ни с родным фригийским.
— Восемьдесят два, — так же равнодушно отмахивается сгорбившийся над столом растрёпанный Цезарь, подкручивая разболтавшийся окуляр и поправляя скособоченную лампу. — Будь добра, отодвинь-ка своё тело.
— И опять врёшь. — Моне на всякий случай перебирается чуть вбок, не сводя блестящих глаз.
— Вру, конечно. Мне же не запрещали.
Моне призадумывается: стоит ли рассказать, что кошмары, донимавшие на протяжении долгих недель, окончательно сошли на нет уже после того, как она отдышалась от анестетиков — сменились на обрывочные сны, похожие на беспорядочный поток информации? Интересные сны были, хоть и странные, почти бессмысленные — виделись неплодные земли, царапался в горле отравленный воздух, а особенно запомнился узкоглазый мальчишка-подросток со старой, ещё образчика века так пятнадцатого, винтовкой через плечо; забавный такой мальчишка, долговязый и жилистый, едва поймёшь какого возраста, взлохмаченный, очень живо кривившийся и гордо кусавший губы, когда его раздражали какие-то пустяки — сущий волчонок, дикий совершенно.
«Эй, Краун! Говорят, в Логтауне казнили знаменитого пиратского короля! В колокол били. Новая эра началась — пиратская!» — кричит кто-то, а подросток только раздражённо отмахивается, туго перетягивая зубами повязку на запястье:«И какая нам с этого выгода? Плевать, что пиратская — мне воевать с тускенцами уже надоело! Я скоро в Юндландский университет должен пойти»…
— Ты, кстати, умеешь говорить правду?
— Это допрос с пристрастием? Без проблем! — Цезарь обвинительно тычет в её сторону, не поднимая глаз и кое-как подворачивая сползший расстёгнутый рукав. — Ты летаешь как курица, отвратительно готовишь рыбу, заглядываешься на этого молодого смуглявого капитана, а волосы у тебя зелёные и похожи на водоросли ульвы.
Только один раз Моне всё-таки смутно сомневается в том, что всё идёт как надо — уже после того, как её вынули из физраствора: Цезарь сначала не сводит взгляда со сбившихся показаний датчиков, потом, сорвав с её шеи шлею-ремень, лихорадочно ищет пульс, вводит ей изокаин в вену — Моне чувствует, как дрожат его руки, а потом исчезает и появляется уже с мальчишкой, чуть ли не впихивая его за шиворот. Смуглый взрослый мальчик с непонятным взглядом и обожжёнными спиртом руками — видно, и правда доктор — появился на Панк Хазарде с полгода назад, ассистировал при операции. И до Моне, как сквозь наваленную на голову подушку, доносится не крик — срывающийся вопль: «Сволочь, благодари небо, что я сын аптекарши! Что я, блять, сделал не так?! Мы всё обговаривали! У нас были пробы! Почему, чёрт побери, наука не может переплюнуть силы дьявольского фрукта? Ло! Ты херов хирург, ты умеешь! Объясни хоть сейчас!»
Но ведь теперь всё хорошо, верно?
Моне благодарна смуглому мальчику — хотя какой он мальчик, если он моложе лишь на несколько лет? — наверное, только на одну треть; на другую треть она благодарна Цезарю Крауну — он, привычный к ходьбе по трупам, ломающий всё лишь ради чего-то нового, экспериментатор чёртов, иной раз ночами не отлучался от Моне, пока она медленно и тяжело отходила от растворённых в крови наркотических препаратов, пока лежала под капельницей, пока без жалоб переносила лихорадку и жар.
Потому что когда Моне пришла в себя и, мутно жмурясь и вяло пытаясь дышать, открыла глаза — плечи и бёдра намертво зафиксированы, перед глазами всё плывёт, так хочется заснуть снова, — Цезарь сидел рядом, навалившись холодными локтями и плечом на кушетку, и дремал; Моне даже не злится на мимолётный липкий взгляд, которым тот с неприкрытым интересом и самым серьёзным видом изучал её, пока она раздевалась и зябко поводила голыми плечами, — а потом просто натянул перчатки и деловито ткнул в сторону разложенного под жутковатыми устройствами лабораторного стола.
«Ты, конечно, сама согласилась, но всё равно, — Цезарь нервно отводит взгляд, трёт переносицу, хрустко разминает гибкие пальцы и медлит — тянется пустить по трубкам анестетик и всё не решается. — Я могу взять кого-то другого… Правда могу!»
А на последнюю треть Моне запоздало клянёт и терзает саму себя.
Никакие крылья не заменят птице обычных человеческих рук — даже если на роду написано летать высоко, кружась в рассыпающемся зимнем вихре.
Даже самые лучшие.
— Сколько тебе лет? — мимоходом спрашивает Моне безразличным тоном, складывая уставшие после полёта крылья — летать ещё тяжело, суставы ломит и почти выворачивает, а шрамы, наверное, никогда не сгладятся; что ж, справедливая плата за мечты, — и с любопытством нависает над столом. Наверное, никогда не будет понятно, что полезного можно извлечь из этих бесконечных записей и длинных цепочек на полях старых тетрадей — свежие, ещё не просохшие чернила перекрывают почти выбелившиеся старые записи, где-то противореча, а где-то — с зеркальной точностью повторяясь. И написано всё на незнакомом языке: ничего в этих знаках похожего ни с общим, ни с родным фригийским.
— Восемьдесят два, — так же равнодушно отмахивается сгорбившийся над столом растрёпанный Цезарь, подкручивая разболтавшийся окуляр и поправляя скособоченную лампу. — Будь добра, отодвинь-ка своё тело.
— И опять врёшь. — Моне на всякий случай перебирается чуть вбок, не сводя блестящих глаз.
— Вру, конечно. Мне же не запрещали.
Моне призадумывается: стоит ли рассказать, что кошмары, донимавшие на протяжении долгих недель, окончательно сошли на нет уже после того, как она отдышалась от анестетиков — сменились на обрывочные сны, похожие на беспорядочный поток информации? Интересные сны были, хоть и странные, почти бессмысленные — виделись неплодные земли, царапался в горле отравленный воздух, а особенно запомнился узкоглазый мальчишка-подросток со старой, ещё образчика века так пятнадцатого, винтовкой через плечо; забавный такой мальчишка, долговязый и жилистый, едва поймёшь какого возраста, взлохмаченный, очень живо кривившийся и гордо кусавший губы, когда его раздражали какие-то пустяки — сущий волчонок, дикий совершенно.
«Эй, Краун! Говорят, в Логтауне казнили знаменитого пиратского короля! В колокол били. Новая эра началась — пиратская!» — кричит кто-то, а подросток только раздражённо отмахивается, туго перетягивая зубами повязку на запястье:«И какая нам с этого выгода? Плевать, что пиратская — мне воевать с тускенцами уже надоело! Я скоро в Юндландский университет должен пойти»…
— Ты, кстати, умеешь говорить правду?
— Это допрос с пристрастием? Без проблем! — Цезарь обвинительно тычет в её сторону, не поднимая глаз и кое-как подворачивая сползший расстёгнутый рукав. — Ты летаешь как курица, отвратительно готовишь рыбу, заглядываешься на этого молодого смуглявого капитана, а волосы у тебя зелёные и похожи на водоросли ульвы.
Страница 6 из 11
