Королевна

Этого с тебя хватит, пернатое?

Моне хмурится, обиженно поправляя развязавшиеся лохмы: чем они ему не угодили? А на смуглого мальчика только поглядывала и пару раз попыталась разговор завести; неудачно вышло, доктор из розыска отмахнулся только, мол, не мешай-ка, женщина. Ну его, сам хуже паралитика. Глаза вон какие — серые, рыбьи… Бр-р.

— А как я ещё могу летать, если мне приживили крылья месяц назад? Думал, сразу буду парить, как орёл?

— Тц! Много трындишь! Я не настолько плох в науке! Забыла, что я гений? Жду не дождусь, когда ты будешь летать как положено, — хмыкает Цезарь, демонстративно уткнувшись в микроскоп, и не без раздражения бубнит под нос: — Птицу-секретаря, мать вашу, сделал…

— И что, терпишь меня даже при всём этом? Неужели тебя всё раздражает?

— Мадам, этот дисбаланс уравновешивают только два фактора. У тебя шикарный чай… — Цезарь бросает косой, по-мужски цепкий и придирчивый оценивающий взгляд, — и ноги, пожалуй, тоже.

— Ого, это уже можно считать за комплимент?

— Про чай и ноги? — Цезарь обворожительно улыбается. — А то! Я же всё-таки мужчина.

— Спасибо за напоминание.

— Пф-ф!

— Если тебе что-то не нравится, так сними меня с должности.

— Ага. Будто это я решаю, цыпа. А потом твой туз снимет мне голову. Нет, лучше я потерплю, мне моя голова ещё нужна. Да и зачем выгонять образчик удачного опыта? Надо же проследить, всё ли будет нор-маль-но… — Цезарь, закусив губы, сосредоточенно перечитывает записи и очень старательно игнорирует её присутствие.

— Ну, а может, ещё и потому, что тебе лень ходить из лабораторного отсека за чаем? Может, ревнуешь? Или потому, что тебе скучно и хочется с кем-то поговорить? — лукаво тянет женщина, накрывая крыльями взлохмаченную нечёсаную башку и слегка склоняясь. — Или я не права-а-а? — Учёный поистине стоически молчит, тщательно игнорируя значительно более интимный, чем это предопределено кодексом сухого сотрудничества, жест; на жёстких скулах залегает тень неловкого румянца. — Что молчишь? Я смутила тебя, Мастер?

Цезарь, театрально закатив глаза, с грохотом отодвигает приборы и осторожно стряхивает с головы тёплые крылья.

— Достала! Тебе, блин, в следователи надо было идти, а не в секретарши — все мозги выедаешь. Да, кстати: Моне, завари-ка чаю.

Моне, оставив как-то очень медленно и глухо застопорившуюся работу — в глазах всё безнадёжно расплывается, из-за очков мутнеют буквы, а затупившийся карандаш уползает куда-то в неведомые бумажные дали, — сонно смотрит сквозь полуприкрытые веки, сложив крылья и почти засыпая под монотонное капанье и скрип авторучки — а одеяло из крыльев получилось неплохое, тёплое, и в сон клонит ещё больше.

Цезарь бегло пишет, тяжело облокотившись на левый локоть — одно плечо выше другого, — и нервно сдувает с глаз разлохматившиеся космы, периодически что-то раздражённо перечёркивая или задумываясь над длинными сложными записями.

Моне наблюдает за ним сквозь растрепавшиеся лохмы, шуршит перьями, изучает и полусонно думает.

Цезарь не ахти что из себя, не молод, не особо красив, и учёный далеко не великий, что бы он ни утверждал, да и характер как у человека у него мерзкий — никаких моральных устоев, никаких рамок — даже ей иногда противно, а ухмылка у него злая и голос вкрадчиво-елейный, как смола, и его безоглядная тяга к вечному экспериментированию и исследованию граничит с бездушием и цинизмом; одного никак не отнимешь — руки красивые. Ловкие, длиннопалые, складные в кистях — ни единого лишнего резкого движения, ни одного просыпанного грамма.

Губы Моне вздрагивают в задумчивой полуулыбке: интересно, умеют ли эти руки ласкать?

Чушь. Наверное, переработала сегодня. Или чай на коньяке оказался не лучшей затеей. Мысли разные дурацкие лезут.

— Эй, женщина! — Цезарь, нахмурившись, склоняется перед закемарившей помощницей и настойчиво щёлкает пальцами перед её носом. — Нечего тут меня на сон соблазнять — у меня куча работы, я тут горы материала набрал, а у меня не десять рук! Давай лапы в крылья и иди спать, завтра испытываем це-два-ноль. Давай-давай, курочка. Или надышалась чего? — Учёный недвусмысленно приподнимает бровь и с шутливой игривостью берёт Моне за подбородок. — А, ясно… Замёрзла, что ли? Хочешь, я буду тебя греть?

— Всё в порядке. Давай без шуточек, — рассеянно отвечает Моне, хмурясь, смущённо подавляя мимолётные размышления и отводя взгляд. — И хватит поднимать на меня брови! Устала, наверное.

Цезарь недоверчиво щурит узкие жёлтые глаза.

— Устала, говоришь?

— Да, чёрт побери, я замëрзла! — оскорблëнно косится Моне, несколько смелея, — и по-птичьи вскрикивает от неожиданности и возмущения: Цезарь без лишних слов садится рядом и решительно загребает еë к себе на колени.

— Давай, расскажи. Что, всë так хреново?

— Нет!

— Давай-давай, пташка.