Королевна

Я не настолько сообразительный, как ты, но кое-что понимаю.

— Но…

Моне даже не знает, в какой именно момент еë прорывает на бессильные слëзы — впервые за почти три года ссылки; нет, пару раз за это время и так давала волю нервам — будучи в одиночестве, но никогда не получалось так исступлённо, так отчаянно. Моне плачет навзрыд, срываясь на беспомощный вой, дрожа и передëргивая локтями, спрятавшись в неловких объятиях и уткнувшись лбом в жëсткое тëплое плечо — так хочется выговориться хоть кому-то обо всех страхах, а слов, как всегда, нет, и лишь с голосом отходит горе. Цезарь, сбитый с толку такой неожиданной эмоциональностью от всегда сдержанной и прохладной секретарши, неуклюже обнимает еë, гладя по спине и растрëпанной голове.

— Мне плохие сны снятся, — сквозь последние рыдания жалобно признаётся Моне, шмыгая носом и прижимаясь к мягкому свитеру ручной вязки, — будто я просыпаюсь, а никого нет… Холодно… Это какая-то болезнь?

— Успокойся ты уже, женщина! — хмурится Цезарь. — Никто не умирает. И вообще ты сегодня много сидела над бумагами. Иди выспись или почитай. Если хочешь, глинтвейна сделай, я сегодня добрый.

— Опять пытаешься меня споить? — едко усмехается Моне, вытирая слëзы.

— А что такого? Алкоголь греет и помогает забыть, где ты накосячил.

— Тогда уж расцелуй для начала. Точно согреюсь.

— Ого! Неужто я тебе нравлюсь, Моне? — хитро ухмыляется Цезарь, цепко прихватывает её за подбородок пальцами и целует сочно, уверенно, хоть и без настойчивости, — разомлевшая Моне неловко отвечает тем же и, кажется, жмётся ещё крепче. Может, из-за холода — холода, только сейчас отхлынувшего: даже сквозь потёртый свитер и лабораторный халат учёного чувствуется горячее зрелое тепло. — Ну? Легче, птица-секретарь?

Моне, почти покраснев, отводит взгляд, кое-как отирая с губ тëмную подводку, и, полуулыбаясь, доверчиво кладëт голову ему на плечо.

— Хм, от глинтвейна я бы сейчас не отказалась.

— Ты ещё не ответила на первый вопрос. Я что, тебе по вкусу?

— Да нет, не то чтобы.

— Твой рот минуту назад отвечал обратное.

— Об тебя хорошо греться.

— А ты не верила, что я горячий парень. Ну что, выпьем?

Уставшая, сбившаяся с ног — или лап? — Моне сердится, дуется и морально готовится закатить отчаянный форменный скандал; Цезаря нигде не видно, и непонятно, что делать с лабораторией, где он и царь, и бог: закрывать ли дверь, перемкнуть ли выключатели? Право, почему он вечно выгоняет её, а потом ещё чего-то требует?

Тяжко с ним.

«Эй, знаешь, Моне! — Почему-то вспоминается, как Цезарь, задержавшись в полутёмном углу четвёртой лаборатории, задумчиво проводит пальцами по одной из лабораторных банок с формалином, ухмыляясь и сдвигая брови. — Я ведь могу запихнуть сюда и своё сердце. Как думаешь, птичка: может, так для меня будет лучше?»

Она обходит, деловито обсматривает, изучает все комнаты и коридоры, даже суёт нос в пыльные подсобки — ни слуху, ни духу; Цезарь обнаруживается только на крыше, и Моне задаётся вопросом, почему ему взбрело в голову посидеть именно там.

— Уложила детей спать? Работников разогнала? — сразу переходит учёный к делу, завидев хмурый взгляд секретарши.

— Иначе бы не пришла. — Моне, щурясь на снег, прикрывается крыльями от промозглого ветра. — На черта ты туда забрался?

— Захотелось! — скалится Цезарь, зябко оправляя лабораторный халат поверх двух вязаных свитеров. — Что, я должен в четырёх стенах замуроваться и всем «здрасте-извините», что ли? Садись.

Моне устраивается рядом — когти скользят по металлу, не очень-то удобно — и закутывается в тёплые перья.

Снег заметает развалины первого и второго блоков лаборатории, окончательно разрушая искрошенные, изуродованные до неузнаваемости давним химическим взрывом руины, а пустынная снежная равнина кажется синей от звёзд.

— Это наша могила, — не без грусти говорит Моне. — Сомневаюсь, что мы проживём дольше, чем смертники и подопытные.

— Это наш дом, — поправляет мрачно Цезарь. — По крайней мере, временный и нормально обустроенный. Панк Хазард никого не отпускает задаром. Ненавижу это место, мать его растак. Отвратительная земля. — Вздохнув — впрочем, без особой печали, — он достаёт из-за пазухи початую бутылку, вынимает зубами тугую пробку и, сочно сплюнув, отпивает сразу едва ли не треть содержимого; Моне чувствует прихваченный морозом запах лабораторного спирта и хмурится.

— Спиваемся?

— Отмечаем. Почти три года, как ты здесь обитаешь милостью нашего дорогого благодетеля — синдикатского дона. Забыла?

— О, и правда. — Моне приобнимает крыльями суставчатые птичьи голени, уткнувшись подбородком в сгибы. — Подумать только. Старею, что ли?

— Ничего ты не старая. Тридцать лет — самый сок.

— Не тридцать, а двадцать девять.